Книга Код «Бинома», страница 59 – Дмитрий Штиль

Я сделал паузу, давая ему осознать картинку.

— Что произойдет в Лэнгли через пять минут после этого сообщения?

Громов молчал. Он был гением физики, но в политике он, как и многие ученые, оставался идеалистом.

— Я вам скажу, — продолжил я жестко. — Там начнется паника. Потому что для американцев проект «Атом» — это закрытая книга. Они знают, что мы строим здесь станцию. Их спутники видят тепловой выхлоп, видят подвоз материалов. Но они уверены, что мы лепим очередной, пусть и мощный, но стандартный «самовар» на тепловых нейтронах.

Серов кивнул, подхватывая мою мысль.

— Они убедили себя, что проект Громова зашел в тупик. Что технология слишком сложная, дорогая и опасная. Что Советский Союз надорвался, пытаясь ее освоить. И ваша «смерть» стала для них лучшим доказательством. Нет Громова — нет проблемы. Они закрыли ваше досье, Александр Николаевич. Списали в архив.

Громов начал нервно теребить пуговицу на манжете рубашки.

— Но ведь… это же триумф науки! Это достояние человечества!

— Это достояние Советского Союза, — отрезал Серов. — И наше стратегическое преимущество. Пока они думают, что мы отстаем, они расслаблены. Они тратят миллиарды на свои «Першинги», на космические челноки, на авианосцы. А мы тем временем тихо, без помпы, запускаем проект, который будет питать энергией весь промышленный Урал.

Я увидел, как в глазах ученого гаснет огонь. Он начинал понимать правила игры. Жестокие, циничные правила холодной войны, где правда — это оружие, а ложь — броня.

— Мы не просто даем ток, — добавил я, решив добить его аргументами. — Мы внедряем систему ОГАС. Кибернетический мозг, который будет распределять эту энергию с эффективностью, недоступной ни одному капиталистическому менеджеру. Мы создаем автономный энергетический кластер. Неуязвимый. Идеальный.

— И условие существования этого кластера — тишина, — подытожил Серов. — Полная, абсолютная тишина. Для всего мира БН-800 — это обычная «электричка».

Громов опустил голову. Его плечи поникли. Из триумфатора он снова превратился в пленника обстоятельств. В комнате повисла тяжелая пауза. Слышно было только, как тикают настенные часы — старые, с маятником. Тик-так. Тик-так. Время уходило, забирая с собой надежды на признание.

Вдруг Громов поднял голову. В его взгляде больше не было гордыни творца. Там была тоска. Простая, человеческая, от которой щемило сердце даже у меня, видавшего виды оперативника.

— Юрий Петрович, — голос его дрогнул. — Я всё понимаю. Государственные интересы, тайна, безопасность… Я солдат науки, я понимаю.

Он сглотнул, собираясь с духом.

— Но ведь запуск… Это же веха. Это черта. Я сделал всё, что вы просили. Я работал в подвале, я не видел солнца, я отдал этому реактору всего себя. Без остатка.

Серов насторожился. Он знал этот тон. Тон человека, который сейчас попросит невозможного.

— Что вы хотите, Александр Николаевич? Орден? Дачу в Крыму? Спецпаек?

— Нет! — Громов вскочил, и стул с грохотом отлетел назад. — К черту ваши ордена! К черту премии! Мне не нужны деньги, мне не нужна слава! Пусть я буду мертв для всего мира, плевать!

Он подошел к Серову вплотную. Его руки тряслись.

— Я хочу увидеть их.

— Кого? — тихо спросил Серов, хотя ответ знал заранее.

— Жену. Сына. Внуков. — Громов произносил эти слова как молитву. — Я не видел их больше года, Юрий Петрович! Я знаю, что они живы, вы показывали мне фотографии. Но фотографии не пахнут! Фотографии не смеются!