Книга Зона категории «90», страница 66 – Дмитрий Штиль

Я взял ручку и начал быстро, размашисто писать, специально проговаривая текст вслух, чтобы каждое слово ложилось Батурину на душу:

— «В ходе оперативной комбинации стратегическая дезинформация успешно доведена до объекта. План подмены образцов реализован в полном объеме. Начальник отдела по особой зоне категории „90“ Батурин…»

Батурин взял листок. Его глаза жадно пробежали по строчкам. Я видел, как расслабляются плечи подполковника, как разглаживается жесткая складка между бровей. В этом куске бумаги были его полковничьи звезды. Документальное подтверждение успеха.

— Грамотно изложено, — голос подполковника окончательно потеплел, вернулась привычная начальственная вальяжность.

Он аккуратно сложил бланк вдвое.

— Ладно, работайте. Молодцы.

Я коротко кивнул.

Батурин развернулся и вышел из кабинета, унося с собой телеграмму, словно самое дорогое сокровище.

Дверь мягко щелкнула замком. Я остался один.

Отбросил ручку на стол и с наслаждением потянулся, разминая затекшую шею. Партия была разыграна как по нотам. Зуев в Москве получит красивый отчет о внедренной дезе. Американцы получат свои фонящие пустышки и ложное чувство превосходства.

Через пару дней мы с Серовым сидели на кухне в моей служебной квартиры в Свердловске-46. Без галстуков, в расстегнутых рубашках, уставшие, но до краев наполненные тем особым, пьянящим чувством выполненного долга, которое бывает только после успешного завершения сложной задачи. Мой товарищ в этот раз прилетел не для решения служебных задач. Завтра я женился на Лене.

В воздухе висел густой, сизый пласт табачного дыма. На столе, покрытом простенькой клеенкой в клеточку, стоял классический офицерский холостяцкий натюрморт: вскрытая банка рижских шпрот, нарезанная толстыми ломтями «Докторская», черный хлеб и пузатая бутылка хорошего, выдержанного армянского коньяка. Из радиоприемника на подоконнике тихо лилась какая-то эстрадная мелодия. И этот скромный кухонный сабантуй был моим официальным мальчишником. Серов, отложив все дела государственной важности в Москве, прилетел первым рейсом, чтобы стать моим свидетелем.

До убытия делегации МАГАТЭ оставались считанные дни. Спецпрепараты, которые мы кололи Романчуку, сделали свое дело — американец быстро встал на ноги. Смертельная бледность ушла, лучевая болезнь отступила, законсервированная мощной химией из секретных лабораторий. Мы встречались с ним еще дважды, передавая последние инструкции. Между нами больше не было фальши. Петро был искренне, по-человечески мне благодарен за спасенную жизнь, и я чувствовал, как наша связь крепнет. Это уже был не просто завербованный агент на крючке компромата. Это был надежный партнер, осознавший, что по эту сторону баррикад правды больше, чем в коридорах США.

Серов плеснул в хрустальные рюмки темно-янтарной жидкости, поднял свою и посмотрел на меня с теплой, отеческой усмешкой.

— Ну, Витя. Завтра ты переходишь в другой статус, — он чокнулся со мной, рюмки издали мелодичный звон. — Но сегодня давай выпьем за твое возвращение. И я сейчас не про ЗАГС говорю.

Мы выпили. Коньяк обжег горло приятным, мягким теплом.

— Знаешь, что творилось на Лубянке, когда я принес Зуеву твой рапорт с деталями вербовки? — Серов потянулся за куском черного хлеба со шпротиной. — Он рвал и метал. Говорил, что ты зарвался, что отпустить кадрового американского офицера с фонящим грунтом — это чистая измена Родине.