Книга Измена. Не умирают от любви, страница 10 – Светлана Калинникова

Свекровь подхватила меня под руку со словами: «Достаточно, Полюшка. Повеселилась — и хватит. Сейчас только выдержка. Всё — завтра, всё — потом. Здесь так много людей, разных — любопытных и жадных до скандала. Нам нужно выдержать один вечер».

А мне уже не было дела до ее гостей: у меня горела рука от жестоких прикосновений мужа, стонала душа от умершей любви, шумело в ушах от угроз «свернуть шею». А Галина Николаевна предлагает мне отбыть каторгу, отбарабанить несколько часов рядом с мужем-предателем, всем улыбаться и быть счастливой напоказ. «Только подлости не прощай и предательства не прощай»[1] .

— А что вы сказали Антоновым? — спросила я. — Что вы сказали Вере? Она ушла?

И тут я увидела Верочку, шедшую под руку с отцом, бледную и взволнованную. Она уже не улыбалась, а, увидев меня, поспешила увести отца подальше от нас. Но Антонов уже увидел меня и, не скрывая своего бешенства, что-то прошептал. Вряд ли назвал хорошей девочкой, если только с…кой, и это еще неплохо.

Как объяснить Галине Николаевне, что уже сутки я пребываю в аду, что я сгораю в пламени ревности, потому что по щелчку пальцев не разлюбить человека, что меня не жалят ядовитые мысли о моем возрасте, о том, что предательство ломает меня, и вся моя внешняя бравада и «туфли мести» — просто способ выжить.

— Пойди в туалетную комнату и приведи себя в порядок, — тихо, но твердо сказала она, а потом куда громче добавила: — Мне так понравился ваш подарок с Вадимом, дорогая!

Я стояла перед зеркалом и смотрела на себя. Туалетная комната стала для меня сегодня даже важнее, чем банкет. Дверь открылась, и вошла Вера.

— Поговорим? — сказала она.

— Только при свидетелях, — пресекла я ее попытку диалога. — Тебе не удастся устроить провокацию. Кстати, в моей сумке диктофон. Ты же знаешь, что я юрист?

Вера последовала за мной. Похоже, она была взбудоражена не меньше, чем я, только на моей стороне были вернувшееся чувство контроля ситуации и жизненный опыт. Девчонка же обезумела.

— Я люблю Вадима, а он любит меня! — тряхнула она своими рыжими локонами.

— Только не спешил со мной развестись, — парировала я, хотя и понятия не имела о том, сколько длится этот роман. — Видимо, твое место в его жизни было чем-то вроде этой туалетной комнаты — скрытное, постыдное, как естественная нужда.

— После сегодняшнего цирка, который вы устроили, он будет моим.

— Да ради Бога! — махнула я рукой. — Пойми, ты забираешь вещь, которая уже была в моем пользовании, то, что навсегда останется в памяти наших общих знакомых как «бывший муж Полины». И девяносто процентов присутствующих здесь людей всегда будут на моей стороне. Знаешь, почему? Потому что со мной этот паршивец стал успешным Вадимом Николаевичем. И каждый из них будет ждать, что с тобой он станет неудачником. В конце концов, ты даже платье не смогла подобрать себе на этот вечер. Ты пришла в том, во что я для удобства упаковала свои ноги. А сейчас я уйду, переобуюсь и выставлю эти туфли, обитые тем же материалом, из которого скроено твое платье, в коробке прямо на улице. Они не пропадут, отнюдь. Какой-нибудь бездомный подберет их и подарит такой же, как и он, несчастной, немытой, возможно, нетрезвой женщине. Эти туфли — твое олицетворение, и, побывав на званом вечере, погрев мои чудесные ножки, туфли будут трогать чужие грязные руки какого-нибудь люмпена. Вот красная цена твоему платью. Считай, что сегодня я прошлась по тебе.