Книга Нино и её призраки, страница 80 – Анна Теплицкая

— Совершенно ничего. А тебе?

— То же самое.

Я встала перед туалетным столиком и, наклоняясь, вынимала шпильки из пучка непослушных волос, чересчур сильно задирая руки.

— Нино, у тебя с ним что, какие-то отношения?

— Конечно, нет, что за глупости, — сказала я, не оборачиваясь.

— Если только я узнаю, что ты спишь с малолеткой, я уйду.

— Я тебе сообщу, не переживай. А со взрослым кем-то можно?

Это все было слишком нелепо. Как хорошо, что я рассталась с Ником, еще не хватало быть пойманной. Конечно, я не верила, что мой преданный муж сможет бросить меня из-за какого-то там любовника. Такое сильно усложнило бы жизнь — это да, он бы злился, но в конце концов простил бы, все-таки мы начали все это вместе. Он слишком любит меня, чтобы уйти, оставив с двумя детьми.

Я сложила шпильки неровной горкой, выключила подсветку зеркала и легла в постель. Болезненная привязанность мужа ко мне угадывалась еще до свадьбы, он сводил меня с ума своей ревностью, но после эпизода с Ником она открылась мне со всей очевидностью. Я никогда и представить не могла, что он способен так глубоко спрятать чувство мужской собственности, когда разрешил мне переспать с другим на своих глазах. Только потом я поняла, что сделал он это из-за большой любви, а еще из-за ложного чувства собственного контроля. Ему казалось, что его присутствие делает ситуацию общей, то есть это уже никакой не обман, а так, развлечение. Что худшее в измене — вранье, которое протягивается и вплетается в другие сферы. И вот уже везде ложь. Муж ко мне слишком привязан, даже болезненно. Но что будет, если он узнает про всех других? Хорошо бы обдумать все это на кухне за бокальчиком-другим. Я опасливо посмотрела на застывшую фигуру Алексея Александровича: спит или нет? На кухню вход был закрыт, лучше сегодня не рисковать, моя реакция достаточно выдала меня.

Когда я засыпала, то думала, как хорошо мне сейчас было бы в квартире на Староневском. Второй мыслью была: «И куда мне завтра теперь идти, если не на работу».

Я проснулась рано, в шесть утра, с легкой грустью вспомнила, что мне не нужно тащиться в Лахта-центр, и принялась думать о вчерашнем вечере. Прокручивала подробности ужина. Почему Ник мне не пишет? Может, он меня не заметил? Но это абсолютно исключено. Значит, он меня и не любил никогда. Вероятно, даже рад нашей ссоре. Я жевала эту клейкую мысль, пока принимала ванну, пока обтирала себя полотенцем, пока пила кофе и красила ресницы коричневой тушью. За это время мне удалось ее переоформить. Я стала думать, что, если бы Ник не любил меня, точно написал бы; почему нет? Ведь когда встречаешь в общей тусовке знакомых, к которым равнодушен, обязательно даешь о себе знать. Значит, наоборот, любовь Ника так сильна, что он не хочет ей поддаваться.

— Раньше ты не писал мне, и я думала, что это потому, что я тебе безразлична. Теперь ты не пишешь, но я уверена, что это из-за твоей большой любви, − проговорила я вслух.

Ничего не изменилось, но думать так было гораздо приятнее.

В восемь утра я села в машину и поехала к гипнологу. Смотрела, как над Невой быстро растут серые очертания Питера. Странно, что такой барочный, дворцовый город провоцирует жителей на жестокость. Это началось с самого его создания, одухотворилось достоевщиной, усилилось во времена блокады, когда в секретных подвалах Большого дома на Литейном перемалывали тела замученных, а кровь стекала в воды по специальной трубе (доказательство — в этом месте даже сегодня течет вода красновато-кирпичного оттенка). И продолжается до сих пор. Людей часто находят не просто убитыми, а обезображенными, расчлененными, здесь не в диковинку трупы людей, которых разрезали и утопили в речках; проезжая через Фонтанку или Мойку, я вздрагиваю, представляю, что со мной может произойти то же самое. Дождевые потоки несут уличную грязь и всякую мерзость, вроде гниющих тел животных, в водостоки, там они набухают и впадают в главную городскую жилу — пульсирующую Неву; все мы в итоге будем плавать в этих темных затягивающих водах, а над нами будут разводиться мосты, принося глазеющим туристам тупую радость. Создавалось впечатление, что в Питере убивают просто так, ради смерти. Жить в таком месте напрягало. В мрачном расположении духа я пребывала до тех самых пор, пока не увидела худое, но уже ставшее родным лицо врача.