Книга Яд Версаля, страница 7 – Эрика Грин, Silver Wolf

Во дворе были разбиты огород с растущими там овощами и красивый цветник. Кое-где были видны иноки в рясах с выбритыми затылками, ухаживающие за этим великолепием. Всюду царили чистота и абсолютный порядок. Такой, что у меня даже заломило зубы и захотелось внести хоть какой-нибудь кавардак в эту идеальность.

Монах привел меня в общежитие-дормиторий, где жили такие же, как я, мальчики из благородных семейств, отданных на обучение в школу при монастыре. Все примерно одного со мной возраста, такие же вихрастые и похожие на встрепанных воробьев. Ко мне сразу же подошел мальчишка чуть постарше, смуглый, с черными, как маслины, глазами.

— Привет, я — Этьен! А тебя, белоголовый, как зовут и откуда ты?

Как оказалось, Этьена богатый папаша отправил сюда за несносный характер. Поэтому мы с ним довольно быстро подружились.

При входе в дормиторий над дверью висела надпись «Ora et labora» — «Молись и работай», но, надо признать, нас в меру заставляли делать первое и не слишком утомляли вторым. Все-таки наши родители платили не за то, чтобы из наследников семейств сделали настоящих бенедектинцев-«воинов Господа», а за обучение наукам и искусствам.

С точными науками, особенно с математикой, у меня не заладилось, цифры с их углами и закорючками я воспринимал как отряд хорошо вооруженных пиками и щитами врагов, которые ощетинились ими против меня.

На уроках арифметики я ерзал на стуле и занимался всякой ерундой, чем испытывал ангельское терпение наставника. За это не раз я был посажен в келью на хлеб и воду, и уже успел изучить все зазубринки на каменном ложе и расковырять там палочкой несколько небольших выбоин.

Мы с Этьеном, который попадал в эту келью чаще меня, даже выработали целую систему знаков, которые оставляли при каждом очередном наказании сбоку каменного ложа. Особенную гордость у Этьена вызывал собственноручно выцарапанный скабрезный рисунок мужского члена. Не стану скрывать, я очень хохотал, увидев его впервые. К гуманитарным же предметам у меня обнаружился и интерес, и явный талант. Особенно отлично шли дела в риторике и пении.

Брат Мартин решил, что с моим «медовым», как он выразился, голосом мне надлежит петь в нашем монастырском хоре наряду со взрослыми иноками. Сколько псалмов я перепел за годы учебы — не пересчитать! Мне нравилось петь и, солируя, я ощущал тщеславное удовольствие.

Шли годы, я взрослел. Когда мне было уже лет четырнадцать, я начал ощущать все признаки подросткового беспокойства, когда природа начинает довлеть над будущим мужчиной. Иногда брат Мартин брал с собой меня и Этьена в деревню, чтобы закупить провизию на ярмарке. Там я постоянно ловил на себе смущавшие меня взгляды местных говорливых крестьянок и их улыбчивых румяных дочек.

— Эй, паренек, не тяжело ли в монахах ходить такому красавчику? — хохотала спелая молочница, и ее большие груди колыхались от смеха, вызывая с моей стороны острый интерес, заставляющий тяжелеть пах.

Я краснел, а молочница, как ни в чем ни бывало, продолжала дразнить меня, невзирая на грозные взгляды брата Мартина, который не мог окоротить бесстыдницу словесно, ибо дал обет молчания.

Для общения с нами бенедиктинец во время обета пользовался целой системой знаков, но посторонние их не знали. Поэтому приходилось помогать брату Мартину сбивать цену у торговцев. Надо сказать, что у меня это хорошо получалось: я всегда был очень хозяйственным и практичным.