Книга Яд Версаля, страница 90 – Эрика Грин, Silver Wolf

Да, Версаль пропитан ядом, но тяжело думать, что отравленный кубок Эжену я подала своими руками… Что было делать? Могла ли я поступить как-то иначе? Может быть, следовало дать знать Эжену, что письмо-фальшивка, что на самом деле я просто хочу, что бы он избежал тюрьмы? А смог бы он со своим вспыльчивым характером удержаться от того, чтобы высказать герцогу, насколько его шантаж отвратителен? Боюсь, что нет. Тогда он мог бы совершить непоправимую ошибку, испортив отношения с Монсеньором, и тюрьмы было бы не избежать!

Еще мне не дают покоя мысли об Арлетт. Она стала фавориткой герцога? Если уж это произошло, значит, она питает к Филиппу Орлеанскому некоторую симпатию. Что же помешало ей стать фавориткой раньше и попросить герцога милости для горячо любимого брата? Тогда не пришлось бы и мне писать то оскорбительное письмо! Но она сблизилась с герцогом уже после моего отъезда в Англию. Создается впечатление, что внезапная благосклонность, которой она избегала годами, — это ни что иное как расплата за что-то…

Я прокручивала эти дикие мысли в голове множество раз, пока не пришла к выводу, что я мешала им обоим- и герцогу, и Арлетт… Чтобы разорвать нашу связь с Эженом и освободить его от нее, меня и заставили написать то письмо, без которого можно было прекрасно обойтись, если бы все дело было только в спасении Эжена от тюрьмы!

Это неприятное открытие настолько подорвало мое самообладание, что я несколько дней заливалась слезами, чувствуя себя маленькой обиженной девчонкой, которую аббатисса Клотильда посадила в карцер за «неправильные» вопросы. Но такова моя природа: если я вижу острые углы там, на что говорят «круглое», я не могу промолчать и не задать вопросы. Но тогда, в кабинете у Монсеньора, на меня словно напал морок, я не посмела ни о чем спросить. И только сейчас, когда сложила всю картину целиком, мне стало еще горше, чем в тот день, когда я написала письмо.

Я билась, как зверь в капкане, не зная, что делать. Любой выход сулил еще большие неприятности. Развестись с мужем не получится, а если вдруг ему взбредет в голову такая идея, он не отдаст мне ребенка. Сбежать, когда ребенок родится, к отцу во Францию? Одна, с ребенком на руках, без средств? Даже если я волшебным образом оказалась бы в Париже, мой честолюбивый отец мог бы и выгнать меня от позора, да еще отнял бы ребенка. И что меня ожидало бы: участь проститутки Люсиль Вернье, сгинувшей в борделе или содержанки Клодетты Дюпен? Или меня выловили бы в Сене, как ее сестру? Рассказ Жюстин о судьбе знакомых девушек из ее деревни накрепко врезался мне в память.

И даже если бы я бросилась в ноги Эжену, разве он меня простил бы? А если простил бы, не закрутилось бы адово колесо испытаний для него вновь? Нет, если уж дело сделано, значит, нужно судить о том, какие преимущества оно принесло. Поразмыслив, я поняла — только одно: он не в тюрьме.

Наверное, это меня должно было успокоить, но сердце жгло от горя так, что терпеть не было никаких сил. От размышлений над спутанными нитями судьбы я высохла и похудела, только огромный живот торчал, говоря о том, что я в положении. Врач же всех успокоил, заявив, что у меня такая конституция, когда вынашивая ребенка, будущая мать худеет от волнений. Об этом же рассуждали мои новые приятельницы миссис Мортимер и миссис Гловер. Особенно усердно успокаивала меня Дороти Мортимер, пухленькая, румяная дама лет сорока, очень приятная и доброжелательная.