Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 109 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

— У девочки прекрасный слух. Она моментально запоминает стихи на французском.

Это Марь Петровна.

— Так любая запомнит, повтори ей тысячу раз ваши шансоны.

Это Наталь Пална.

— А вот вы французского от одесского не отличите, сколько ни повторяй.

Это Марь Петровна.

— Ничего из неё не выйдет… Пропрыгает всю жизнь стрекозою из басни.

Это мама.

— Нет, Козевна определённо станет актрисой.

Это тётя.

— Ни за что! В наш педагогический отдам. В театральных одно баловство.

Это мама.

— Хочу быть Козеттой, а не Козевной.

Это я.

— А лучше б Козочке сыскать своё собственное – отмеренное. Пусть счастье её никому не помешает, ни людям, ни Богу.

Это бабуля.

Я стою и реву, слёзы размазываю кулаком вместе с поплывшей тушью. И подмечаю, как бабушка зорко следит за дедом, вышедшим из сада с решетом, полным коришни, мельбы, грушовки, и остановившимся перед скамьёй под окнами зала. Дед поражённо уставился на угол дома, где я притулилась к шершавому плющу и обнимаю косяк, как после разлуки не чаявшего свидеться родственника.

— Ты что, Вавилыч?!

Это бабушка.

— Да вот они, варнаки, моду взяли! Тропу проложили по плющу. А я их логово сейчас кипятком…

Это дед.

— Тю… Пугаешь. Я сегодня чего-то и так тереблёная, сама не пойму.

Это бабушка.

А дед уже несёт жестяной чайник с огня. И я неохотно выбираюсь из своего укрытия, а то ненароком вместо муравейника в трещинах фундамента ошпарит мне ноги.

Досижу, побуду с ними, с теми, что давным-давно ушли, дождусь, пока спать не разойдутся. А по исцарапанной плющом мокрой щеке моей скользит ручной муравьишко из нашего сада. Но я не вижу рыжих лапок, только чувствую их бег, будто и сама сегодня слепа куриною слепотой. Пусть ползёт. И пусть женщине, уткнувшейся в коленки, прохожий процедит сквозь зубы “пьянь подзаборная”. А я вслед ему возражу “ну почему же подзаборная…” и, не распрямляясь с карачек, отодвинусь от розовой отштукатуренной стенки банка. Только прохожий не расслышит, не оглянется.

“…и хотя я поражён гостеприимством и благодарю Вас за заботы, прошу, рассмотрев вышесказанное, отпустить меня в Германию, к жене”.

Переводчик поднял взгляд, генерал кивнул и остался в комнате один.

Это происходило редко – кроме охраны и адъютанта, рядом всегда был переводчик. Забавно, думал генерал, столько людей просто для того, чтобы… Что? Бежать некуда, свести счёты с жизнью не смог бы, как не смог перед сдачей в плен.

В комнате пахло смолой и деревом. Выглянул в окно – стволы сосен уходили из рыжего в розовый, если чуть повернёшь голову – слепит солнце. Со второго этажа виден соседний участок – пустой. Соседи со свитой гуляют в другое время, чтобы не пересекались. Генерал решил, что участок и дачу будет называть своими, чтобы легче, чтобы как бы дом. У калитки часовой, молодой парнишка, в углу у забора – цветник.

Ветер подул в лицо – генерал прижал ладонь ко лбу, провёл по впалым глазам, на щеках и подбородке уже щетина. Завтра бы побриться. Снова двое будут за спиной.

Закрыл окно. Вообще дни теперь не дни, а не пойми что, шатаешься и шатаешься. Тихо, как будто в доме никого нет – ловишь момент, как маленький, когда все ушли и по ощущениям вот-вот вернутся, и есть небольшая возможность почувствовать себя хозяином, доходящая до странного волнения внизу живота, в кишечнике.