Книга Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей, страница 138 – Алексей Варламов, Владимир Березин, Елена Колина, и др.

— Так, значит, в Балтике – скумбрия? – свингует любительница морепродуктов. – И где она, покажите? Эта – фаршированная овощами, эта – с чесноком, а эта – с сыром? И что вкуснее? Нет, ну что бы вы взяли, если бы выбирали? На ваш вкус?..

В конце концов, навесив на себя кучу пакетов, распространяя запахи рыбной лавки, она собралась уходить, но, услышав, как я попросила десять штучек копчёных салак, встала как вкопанная, обернулась и дрогнувшим голосом произнесла:

— Это что? Та самая салака, что была в моём детстве???

А продавщица – со знакомой до боли латышской интонацией, по которой я так теперь тоскую:

— Куда там – совсем не то!

— Коне-ечно!!! Отку-уда??? – воскликнула старая перечница и бодро удалилась.

А я поплелась разочарованная, поскольку речь явно шла о нашем общем детстве, мы с ней, небось, одногодки. На ужин отрешённо съела пять рыбок, и это не вызвало во мне никаких ностальгических чувств. Зато наутро выудила из холодильника остальные, пока закипал чайник, с удовольствием смолотила подчистую. И решительно отправилась на электричку.

Мне захотелось окунуться в прошлое, это случается не часто и не преднамеренно – само собой, как говорил Томас Гарвей из “Бегущей по волнам”, только в день, очень хороший среди других, просто хороших дней, наверно, это сродни перебиранию старых писем.

Полностью неизменное встретило меня станционное здание песочного цвета с белыми деревянными опорами и резными башенками на покатой крыше с надписью PUMPURI на фронтоне, та же лесная тропинка в шишках вилась между деревьями, тот же в воздухе крепкий сосновый настой, и сухой ствол берёзы долбил красногрудый дятел!

По хвойному ковру, прожаренному солнцем, шагала я на улицу Юриса Алунана, приветствуя знакомые черничник и ежевичник, гущи львиного зева с гудящими пчёлами в чашечках цветков, пионы, люпины, цветущий клевер, куриную слепоту и совершенно бессменного белоснежного кота в зарослях папоротника, – готовая окликнуть хозяев, брататься, озираться, вздыхать над каждым кустиком, курить с хозяйкой на крыльце, а то и хлопнуть рюмку рижского бальзама на маленькой терраске дома номер девять, где бродят ночами наши тени…

…Но лбом уткнулась в металлический забор, над которым высилась черепичная крыша. Калитка заперта, а я не стучусь в наглухо закрытую дверь. Поэтому отыскала щель в воротах, одним глазком оглядела бывший наш участок с обстриженной травой, деревья спилены, и посреди пустынного ландшафта кирпичный двухэтажный дом с кирпичным флигелем, кирпичным гаражом. Кругом камеры наблюдения – и ни живой души. Одна только алыча осталась на прежнем месте, разросшаяся за эти годы.

У дома напротив остановилась машина. Оттуда вышли седовласый джентльмен и его супруга в соломенной шляпке с букетом садового горошка.

— …Могу я спросить, вы давно поселились тут? – я обратилась к ним. – Через дорогу от вас жил мой дед, Захаров Степан Степаныч. Вы, случайно, его не застали? А может быть, слышали о нём?

Она не поняла моего вопроса, а он мне ответил с улыбкой:

— Смотрите сколько домов вокруг – и тут никто никого не знает и не помнит…

— Почему? – я показала на веточки, выглянувшие из-за забора. – Вот эта алыча вспомнила меня.

С тех пор как мамочки не стало, я подзабыла, где покоится Степан, хотя мы с Лёней Тишковым не раз бывали – то в Доме творчества художников “Дзинтари”, то в Доме творчества писателей в Дубултах. А когда в девяностых приют художников сровняли с землей, писательскую громадину распродали на квартиры, и в Юрмале мы стали чужестранцами – раздобывали визы и жили где придётся. Меня тянуло в Юрмалу в любое время года, при солнце или дожде – мне всегда там хорошо.