Книга Голое поле, страница 10 – Галина Калинкина

Доктора заметила дочка, за нею и остальные. И все сразу подхватились по делам. Лысый, выпрямившись, действительно оказался выдающегося роста, представился:

— Тюри. С Матросской Тишины к вам, старшим ординатором.

— Бумаги с собой? – доктор пропустил коллегу вперед на пороге, а сам, приостановившись, поинтересовался у Евгении, о ком сказание.

— Об иргенских мучениках. Не сказание, а быличка, как он сам говорит. Столько ты интересного пропустил…

— После, после. Иду знакомиться.

Проводил гостя на свою половину и закрыл за собой кабинетную дверь.

— Как, говорите, ваше имя? – переспросил, щурясь на бумагу в руках.

— Тюри. Прошу на французский манер тянуть – Тюриии…

— У вас что же, французы в роду?

— Не исключено. Но к делу не относится. Вот все рекомендации. Прошу результироваться.

С полминуты открыто разглядывали друг друга из кресел с двух сторон стола в стиле сенжери^[6]. На гладкой столешнице расставлен письменный прибор в виде гримасничающих обезьянок из слоновой кости. Доктор вкратце рассказал историю постройки лечебницы, перечислил имеющийся персонал, оповестил о сроках укомплектования больными. Планировалось принимать пациентов партиями и довести до двадцати пяти душ. Тюри задавал меткие вопросы, что выдавало в нем бывалого человека. Причем куда-то девалась та простоватость, с какою «пел» он четверть часа назад былину про карасевы язычки. Доктор отметил – за время службы в старой Преображенской больнице с Тюри не пересекался.

— А что вы к нам с большой лекарни да в малую? За жалованием хорошим?

— И за жалованием тоже. Вообще не засиживаюсь на одном месте. Бывало, перезимую и уйду.

— И от нас уйдете?

— Коли приживусь, останусь.

— А что гонит?

— Скука. Нового ищу.

— Да, неистребимо кочевничество в русской крови, зов орды. Хотя у вас-то французы в роду. И большим опытом обладаете по нашим особым больным?

— Немалым. Я их сперва в тюрьме наблюдал. После тюрьмы в сиделки пошел. Потом с ими на фельдшерском практикуме столкнулся. И после уж ординатором по доллгаузам.

— Позвольте спросить… э… в тюрьме в обслуге состояли?

— В сидельцах пребывал. В суздальском каземате для «безумствующих колодников».

— В Спасо-Ефимьевом монастыре?

— Точно так. Но оправдан и чист. И сама тюрьма закрыта в девятьсот пятом. Пала Бастилия.

— За что же в сидельцах?

— За драку с летальным исходом. Поповского сына забили. Не мой кулак последний, оговорили. С сектантами отбывал и с помешанными. Шалопутов повидал, молокан^[7], прыгунов^[8], штундов^[9], мужиков-богородиц, баб-христов. С чуриковцами^[10] знаком и с каменщиком-губителем. Все врут. Все на фу-фу.

— А вы какой веры будете?

— Я – самовер.

— Атеист? Из нигилистов?

— Не атеист. Верующий.

— Может, вы раскольник?

— Раскольников повидал. Но сам из самоверов.

— Так, так… Ну-с. Впрочем, у нас свобода вероисповедания. Расскажите про опыт с больными.

— В Алексеевской психичке в железе держали… В Екатерининской на «смирительные рубашки» перешли. На Матросской Тишине порошками лечат и водою.

— Гидропроцедурами? Да, это новейшее. А также идут споры о пользе введения под кожу делирикам кислорода.

— Опыты над людьми ставят?

Гость вдруг набычился. Доктор недоумевал.

— Позвольте, голубчик, медицина сама один большой опыт. Что вы, коллега, относительно гипноза думаете?