Книга Голое поле, страница 107 – Галина Калинкина

Локоны на шее Валечки вдруг встрепенулись, и он бросился в толпу. На встречу ему шла с раздраженным лицом, сопровождаемая нагруженным носильщиком Бочинская. Валентин подхватил Зосю под локоть, скомандовал носильщику, куда заносить поклажу. Женечка в тишине купе словно смотрела немую фильму с хаотичными сценками по неизвестному сценарию. Лицо Зоси слегка разгладилось, она что-то отвечала Валентину, оглядываясь. И в тот же момент Женя разглядела пробирающегося к их вагону Удова. Обрадовалась: проводить пришел. Однако и он при вещах. Филипп расплатился с носильщиком и здоровался с Валентином, подсадившим Зосю на первую ступень откидной вагонной лестницы.

Радость первых минут от появления на перроне Удова улеглась и осталось привычное недоумение, возникающее при упоминании его имени в последнее время. Женя давно простила ему тот розыгрыш с обручением. Да, она, возможно, и была бы согласна, не почувствуй шутливости, нарошности сказанного. Но ведь почувствовала. А кому приятно быть потехой в чужих руках? Получив извинения, Женя простила Филиппу ту выходку, но не забыла. Есть вещи, каких с усилием забыть не можешь, так въедливы они в память. И брат, кажется, простил. А вот отец обязал Валентина более не приглашать его товарища-красавца в дом.

В купе шумно вошла Зося. Расположилась на диване напротив, свалив в угол ручную кладь, завесив свою половину окна шторкой. Ее образ: цвета морской волны платье-комбинезон, сколотые в небрежную прическу «саломея» черные пряди и янтарная нить-венок на лбу вызывал интерес у движущихся по коридору пассажиров и провожающих. Зося отвечала на праздное любопытство злыми глазами и с таким резким хлопком задвинула дверь купе, словно очертенела.

Несессер одной вздыбился над мочесником другой, где остывало до поры взятое с собой рукоделие.

— Дорога портит женщину, – серчала Бочинская.

— Тогда зачем же с одной дороги в другую? – недоуменно интересовалась подруга.

— С весны тут и можно жить. А зимой мы будто мертвые. Нет, к морю, к морю.

— И на северах живут люди.

— К черту север. Что за мрачная ткань на тебе, душка Женечка? Зачем из такого шить? Скучно.

— А Тулубьев про это платье когда-то сказал, оно цвета аустерлицкого неба.

— Что?! Да он романтик, пропащий романтик… Романтиком быть неудобно. В случае твоего брата – непрактично и глупо. А смесь практицизма с романтичностью в случае Тулубьева – интрига.

— А про Удова? Ты не находишь, Удову при его романтичной внешности не хватает романтичности в характере?

— А зачем Мефистофелю романтика?

— Ты сегодня зла.

— Я теперь всегда зла. Удов как недальновидный Мельхиор погубит того, кто его полюбит, но сам останется на плаву.

— Читаешь Жорж Санд? Бульварные романы?

— А тебе, душка, изменил вкус. Платье в серых кляксах – дурновкусие.

— Это облака по высокому аустерлицкому небу. Прозрачному, высокому, бесконечному небу.

— Серый цвет тебе не к лицу, душка. А Тулубьев, однако, обладает даром своевременности, – пробормотала Зося, всматриваясь в провожающих через Женечкину половину окна.

Женя обернулась. Внизу под окошком в прибывающей толпе обнимались двое высоких молодых людей, третий чуть в стороне смотрел на них с обезоруживающей улыбкой и усмирял на ветру белокурый чуб.

— Какая выдержанная реакция у тебя! Заторможенная даже. И как раздражает твоя способность вдруг куда-то деваться. Ау! – выкликала подругу Зося. – А он возмужал и вызывает интерес. Смотри, как его загар выгодно отличается от бледности твоего брата. Да, забыла сказать, я пригласила Удова ехать с нами.