Книга Голое поле, страница 112 – Галина Калинкина

Эх, нету Родьки, сейчас бы у Тулубьева просить совета. Родион хоть и ровесник, а всегда старше, словно с детства взрослый. И он – фронтовик и уж точно для себя решил проклятый вопрос. Удов тут не помощник; прояснилось, они нынче расходятся во многом: в отношениях к женщине, к делу жизни, к войне. Филипп удивил намедни: вслух вдруг позавидовал плоскостопию, по сути, физическому недостатку, и совсем не разделял мучений по поводу выданной другу отсрочки. Похоже, сам Филичка не испытывал угрызений совести, «я войны не развязывал» – твердил он на всякий разговор о фронте. Да и давняя дядина просьба, довоенная, – отказать Удову от дома не способствует скреплению дружбы. Хотя Женя, кажется, счастлива, летает. Но и она временами сникает под грузом вины. И она не развязывала той войны, а вину на себе несет. И тут они с сестрой близки как никогда. Удов над их придавленностью и самобичеванием иронизирует. Ему симптомы коллективной вины не свойственны. А Женечка все «слепует» над лоскутами ткани, из которых шьет маски на фронт, и сомневается: это дело ее способствует жизни или смерти? Миру или продолжению бойни? Может, остановись она шить маски, так и война остановится?! Сестра, как и он сам, как и многие теперь, дорожит воспоминаниями о мирной жизни, которую называли дурной. Глупцы. Взволнованные интеллигентики. Да, теперь все довоенное – бесценно; все делится на «до» и «после», на прошлое настоящее счастье и нынешнее – суррогат.

Зося. Вот у кого можно просить совета. Ее объективность против дядиной родственной субъективности вполне могла бы сослужить ему службу крепкой «мужской» дружбы. Но с Зосей не выстроилось согласие после прошлого партенитского лета, когда казался себе избранным, обласканным солнцем, женщиной, удачей. Но по возвращении в Москву к прежней жизни (нет, конечно, нет, жизнь никогда не бывает прежней, тем более в эпохи войн) все вдруг расстроилось. Зося держала себя отчужденно и холодно. За год у них все-таки произошли две встречи «не на людях», когда она допустила его до себя. Но все там происходило так скомкано, так наспех и так бесчувственно, что ему решительно не подходило. Он видел в тех торопливых совокуплениях равнодушие к себе и такое новое для него, непонятное желание женщины получить животное удовольствие, ну вот, как, например, принять горячую ванну, нежиться в ней, обозревая свое тело, любуясь в зеркалах, возбуждаясь от собственного совершенства и самоудовлетворяясь. Он не хотел быть ванной.

И как бы ни оставалась трезва Зося, совет от нее можно получить прямо противоположный тому, что она думает на самом деле: ерничать, цинично задеть за живое, сверлить буравчиком в слабое место – одна из привычек этой натуры. Первой его женщины. Беспощадной женщины.

Если бы у русской армии все шло благополучно, если бы ход военных действий был успешен, то собственное неучастие стало бы закономерным. Он не претендент на чужие виктории. Но далеко позади взятие крепости в Перемышле, где под сотню тысяч австрияков взяты в плен. Восторги наблюдающей с диванов и оттоманок публики охладил Горлицкий прорыв. Русские тогда увязли в Карпатах. А месяц назад немцы отобрали Перемышль. И теперь в замаячившем поражении каждый тем более должен быть взыскан судьбой. Если не готов делить с родиной победы, то в поражениях он готов брать за нее ручательство.