Книга Голое поле, страница 133 – Галина Калинкина

Тулубьев чувствовал: Валентин недоговаривает, но выпытывать не хотел. Валечка и вправду не мог выложить всю подоплеку охлаждения с Удовым, поскольку подробности касались сестры. Он хорошо помнил сестрины слезы в день ее именин. Те слезы пролегли между ним и Филиппом. Родион и Валентин прощались смущенные не растерянным теплом друг к другу, понятно раньше – студиозиусы, а нынче распорядитель-десятник на крупном строительстве и унтер-офицер, фронтовик, нынче они – мужчины, подмятые чувством долга, и вдруг смущаются как мальчики-гимназисты.

— Значит, едешь?.. – мямлил Валечка.

— Другого не дано. Солдатушки из инженерной роты… побратимы, – даже говоря о серьезном, Родион смеялся глазами. – Писать не обещаю.

— А тебе куда писать? – с надеждой вскинул глаза Валя.

— На фронт, Тулубьеву. Да не надо, скоро вернусь.

— Адрес Дома трезвости ты знаешь. Дом крепко стоит на месте. А скоро ли кончите?

— К концу идет. Месяца за два кончим.

При их расставании ненавязчиво присутствовала Москва, она противилась подступающей осени и более прочего интересовалась прогнозами погоды. «Метеорологический вестник» в военное время не выходил, синоптика приписана к военной тайне. Городская физическая обсерватория по-прежнему разрабатывала методы заблаговременности, запускала воздушных змеев с приборами и аэростаты, но на нужды армии, не города. Москвичи держались за привычный комфорт городской жизни и упрямо ожидали жаркий август, а за ним и «бабье лето», планировали выезды к морю на «бархатный сезон», между делом, читая вести с фронта. Прощаться в городе, кроме Вальки, не с кем. И на память взять нечего. Разве голос и слова: «Раздень с меня рубашку». Ехать, ехать, воевать, жить и знать одно: главное приближается, а лучшее наступит.

Пришел всему конец.

Всему.

Конец.

И настало безмолвие Небес на земле.

Ожидали конца ужаса и наступления лучших времен.

И вот ужас сменился другим ужасом, а лучшее отступило до времени.

Доктор ходил между палатных коек и внимательно вглядывался в лица своих пациентов. Старался говорить доходчиво, убедительно, с паузами. А получалось сбивчиво и невнятно.

Большевики власть взяли.

Сплошная воробьиная ночь, после которой странно тихо на улицах. Нет привычных городских звуков. Как будто вата в ушах. Люди молчаливо и бесшумно пробегают мимо друг друга. Оглоушило.

Должно быть, Кто-то Огромный, Невмещаемый в понимание человека, прощал до времени. Сетовал: опять самодовольные подняли нечаянную радость с дороги и не поблагодарили, знаковую встречу назвали случайностью, чудо приняли за должное. Говорят, мы счастья не знаем, а сами окунаются с головою в счастье непризнаваемое.

Велика ныне неразбериха. Велика по масштабам. Каковы расстояния, такова и неразбериха. Наша очередь быть распятыми. Мы не все знаем о мире. Предложено посмотреть до Конца. Все новые и новые люди совершают старые ошибки. Некоторые фигуры знакомых наглядно сереют. Вот ведь странно, были людьми с голубыми глазами, красными губами, алым сердцем. И вдруг густо сереют. От серого до черноты всего-то с полтона. Доктор Вепринцев недоумевал, неужто прежняя жизнь с ее трудностями, с ее драмой и трагедиями – была спячкой?

Война шла, революция пронеслась, что грядет? Смерть всегда наступает внезапно. Смерть всегда получает свое или с эхом ружейного залпа, или с отчаяньем, влитом в вино. Людям проще всего винить своего Бога. Это виноват вон Тот, с иконы.