Онлайн книга «Голое поле»
|
К концу «беседы» Арсений Акимович понял, все бесполезно. Тюри не хочет быть переубежденным, не ищет постижения. Напротив, он жаждет полной победы над собеседником, перевербовки несогласных, перековки «старого элемента». Он хочет привести на свою точку зрения, да так, чтобы его «правду» полюбили и благодарили за нее. Он жалеет доктора, что тому не открылась большевистская истина. Он упрекает в наличии у доктора мнения, противоположного его мнению, мнению большинства, мнению власти. Факт присутствия собственного мнения ставит доктору в вину, возводит в предательство, вчиняет как действие внутреннего неприятеля, подрывника, изменщика. Но жалеет архонта за гуманизм к больным. Доктор понял, о стену невразумительности биться бессмысленно. Оба утомились. Оба остались недовольны друг другом, злы. Оба поняли, надо немедленно расходиться, пока дело не приняло непоправимый оборот. — Ну, будем результироваться, – резко произнес наконец Тюри. Выписал пропуск на выход, вручил доктору. Доктор в дверях, прощаясь, машинально, как всякому больному сказал бы, произнес: — Вам бы, голубчик Тюри, брому попить, спать лучше будете. И приступы купирует. Самым страшным в ЧК был не грозный солдат с винтовкой на входе, не конвоир, унизительно тыкающий в спину, не обреченные лица в очереди у кабинетов, не окрики «контрик, контрик», а глаза Тюри. Тот последний немигающий взгляд с красной искрой в черном бездонье зрачка. Доктор Вепринцев хорошо научился распознавать за свои годы работы черную бездну в глазах делириков. На ватных ногах добрался до Преображенского Камер-Коллежского вала. Уберегся, спасся, спасся – стучало в висках. Ай, яяй, ай, яяйяй, спасся, причитал он. Да как же? Ай, яяй, ай, яяйяй… Потязали его за унтер-офицеров, но потязания их он не счел правомерными. Как не принять раненых. А на Тулубьеве допрашивающий съехал на другую тему… Вошел в отворенные нараспашку ворота – ангелы довели, дома. Прожит еще один день до смерти. Побрел в глубь сада, не доходя до Львиных ворот, опустился на лавку под грабом напротив окон дочери. Женечка, если б смотрела в окно, так увидела бы, что он устал и отдыхает. И может, вышла бы к нему, склонила бы голову на колени. Какое удовольствие сидеть у себя на скамейке! Никто не откажет ему в удовольствии сидеть у себя в саду на скамейке. Старость по возможности праздности схожа с днями болезни в молодые годы. А ног совсем нет, как будто тело кончается до колен, где-то в паху или сразу за пупком. Нет ног, нет конечностей. Не на чем дойти до лежащих львов. А вот бы крылья! Эх, в его почтенном возрасте мечты становятся обузой. А вопрошание к миру у каждого свое. Даже перед смертью маловероятный дождик кажется человеку более достоверным, чем его собственная кончина. Словно в селезенку или аппендикс – в какой-нибудь совершенно бесполезный орган человеческого организма – встроен крошечный узелок оптимизма. Горе каждому отвешено. Не дожить бы до горя детей, до того, как им ихнее выпадет. «Дай облегчение мне, чтобы я отдохнул прежде, чем отойду и уже не будет меня». Ай, яяй, ай, яяйяй, спасся ведь, уберегся. ЧК это вам не аттракцион «Пещера ужасов» в бродячем шапито; захотел – зашел, испужался – вышел. Уберег Бог-то. И ведь как раньше не любил по инстанциям ходить, участок жандармерии стороной обходил, разве что по делам пациентов вынужденно. Так и нынче, обошел бы контору ЧК, так нет же, и тут вынужденно. И что за контора, порождение тифонов и ехиден. Лепрозорики, нравственно контуженные люди работают в домзаке. И проявляют рьяность по истреблению инакомыслия. Учат по-новому, а живут по-старому. Опрокидывают жизни. И с удовольствием! Рассуждают, как нынче говорят, «левее здравого смысла». И все направлено на одно: на умаление личности. Козыряют Толстым. Послушайте, новые новые люди, если вы прикрываетесь великой литературой, оправдывая свои захватнические интересы, значит, вы ничего не поняли ни в великой литературе, ни в христианстве. Всякая жизнь ведь есть какой механизм: начисто лишенные страха совести сперва хорохорятся, иезуитствуют, а после луна другой стороной повернется, кончится их неделя, так горе и на них сойдет. Вот и загнивают, язык у них распух, есть не могут. И тут вторая часть жизни-шутки – спасаться-то им некем, утвердиться-то кем?.. Рыщут, рыщут, а пусто внутрях. Ничего-то у них нет за пазухой. И смелость сошла, как первый загар. Иезуитствовать нечем. Такая вот диалектика. Плюсквамперфект. Изничтожили империю, но лучшего не создали. Боже, Боже, да что об империи говорить, когда думать надо о провианте, чем Дом трезвости содержать, чем кормить больных завтра. О манке приходится думать, не о манне. А империю, однако, жаль… Прошлая жизнь не была страшной. В ней много намешано несправедливого, но исправляемого и излечимого. А нынешняя ваша – страх под кожей, ужас будущих плавилен. Жили и жили… ах, еще бы пожить… еще бы, Господи… |