Книга Голое поле, страница 218 – Галина Калинкина

Мужчина прикрыл веки. Знакомая темнота не пугающа. Женщина все не входила, хотя у нее есть ключ от его каморки. Он ждал. Он снова никому не нужен: ни там, ни здесь. О нем никто никогда не молился. Там, на Крымском полуострове, казалось, молох войны утащит его. И он решился. А потом не в Турции, а на парижском бульваре, глядя на бутуза в коляске, на глазах умилявшейся мамаши игриво вытаскивающего и вставляющего обратно соску в алый слюнявый ротик, понял: спасся, счастливо спасся.

С мокрого дерева метнулись птицы, уселись на карниз. Одна бесшумно билась крылами в стекло, пыталась предупредить, птицы всегда предупреждают. Но вторая увлекла ее за собой ввысь. Зачем человеку красота, если она не дает счастья? Птицы оклеветали его счастье, склевали по зернышку.

За окном вкрадчиво прошуршали шины, мягко стукнула дверца авто. Кожа отозвалась на стук, мужчина похолодел сердцем. Правильные черты его лица исказились и превратились в маску безобразного пигмея. Маска, маска. Он заплакал. Пролилась одна слеза из правого глаза. Очень хотелось ее, убежавшую, стереть со скулы, но руки на груди не размыкались, в руках не находилось сил, тяжелый сон забирал его. Он всегда опасался визга тормозов и шуршания шин. На его родине автомобили за жертвой подъезжали громко и в открытую.

Вслед за подъехавшей машиной во дворе послышались голоса развеселой компании. Компания пела песенку: «Он отправился на охоту, на охоту на куропаток. Караби, ти-ти, Караби, то-то…» Голоса приближались, все ближе и выше, как кошка по дереву к форточке. Зашипев напоследок, как дальний гром, потухли угли. Скрипнула подъездная дверь, и вслед за вкрадчивыми шагами двух мужчин расселилось по этажам слабое подъездное эхо. В замочной скважине бесшумно провернулся ключ. Когда широкая полоса тусклого света с лестницы сузилась до щели в двери, мужчина уснул. Это она, она. Наконец она пришла к нему, жаль, что во сне. Размякший каменный вулканчик потух, и лава его затвердела. Громко звякнула капля о жесть раковины. Чья-то рука повернула газовую конфорку, газ зашипел в ожидании спички. Но спичка не вспыхнула. Кто-то тихо позвал. Кто-то не ответил. Кто-то чертыхнулся, запнувшись о порог. А кто-то больше ничего не мог сказать. Совсем.

И старухи бывали молодыми. Она молодой и огненноволосой навещала сына в летних строевых лагерях. И вот бежит ей навстречу кадетик, в чужом, не прилаженном обмундировании. А ей кажется, дитя рвется из пеленок, из чужих рук навстречу родным рукам, как бы крича на ходу, заберите меня отсюда, я не служивый, не вояка я… Бежит вдоль ровной, как по отвесу высаженной, березовой аллеи, несется вперед по прямой, а кипящие молодой зеленью березы разворачиваются в испуге и пускаются от смертного наутек. Бегущий беспомощно машет руками, безвольно повисшими как внутри рукавов Пьеро… Бежит кадетик… Бежит, бежит ребеночек ее, младенчик бежит навстречу, беззвучно по-рыбьи хватая воздух, полоща на ветру не по росту рукава… А у нее в ушах грохочет крик на слезе: мамаааа, мама… Бежит, как будто уже оторвавшись от земли, от пыльного грунта, как будто взмывая в небеса вместе с белоствольем, будто прощаясь навечно. Одежды его и бледность не лица – лика, белее берез, пока не сколоченных в кресты, не подкошенных под корень, не потерявших живой сок. И что же, мама? Забрала из кадетов.