Книга Голое поле, страница 89 – Галина Калинкина

Отпустило с первым выходом к реке. Оскол – на плесах игривый, на перекатах – порожистый и бурливый, однако все же – река мирная. Пока бежит к собрату – Северскому Донцу – собирает в себя сорок притоков. А здесь у села не особо широкий Оскол, аршин до ста будет, и высокий берег напротив с густою осокой по краю изрядно виден. Большая вода имеет над человеком большую власть. Манит, влечет, очищает в три погружения и омывает в одно. Вот большая вода и смыла запах железной дороги. Выкупался – обновился, дно каменистое, колкое; да больнее, чем в Москве, не уколоть.

Родион устроился сносно, в доме у полуглухой одинокой старушки – вдовы бакенщика. С почты в центре села выстучал телеграмму хозяину стройки и третий день ждал его приезда в Подколозное. Старушке уплатил вперед, у нее и столовался, был сыт, хотя при нынешнем аппетите ему много не требовалось. Сидел как бирюк за чтением, порожек подправил, в беседке чаи гонял со свежим земляничным вареньем. На четвертый день ожидания спросил у хозяйки про мельницу.

— А нету у нас мельницы-то. И в округе поблизости нету, Родион Романыч.

Странное дело, Даламанов направлял его на стройку мельницы, на какой-то сложный случай к своему земляку, знакомцу через третьих лиц – купцу Крахмалову, и вот теперь ни купца, ни мельницы. Высиживать в безделье не оставалось сил; московский крах, или жизненный, снедал изнутри, от зубрежки голова лопалась как яичная скорлупа. Не дождавшись купца, отправился на обход села. Дорога к почте знакома, через два пригорка налево к тракту обнаружил лечебницу, маслобойню. Храм, взобравшийся на холм, виден издалека, при храме вытянулось как половичок одноэтажное здание приходской школы. Поблизости вросло в «пошву», как тут говорят, кладбище. На отшибе два трактира напротив друг друга, шарманщик пьяненький, видно, знает, где стоять – бегает от паперти к шинку. Где-то кузню слыхать, перестукиваются ковали. Базара своего, судя по всему, нет, но лабазов не менее пяти насчитал, один с пекарней. В центре площадь между каре кирпичных двухэтажных зданий, в первом галантерейная лавка. Улицы зеленые и чистые с ласковыми названиями Милолюбская, Ядренькая, Напрудная, Бережная, Катенькина, Девичья, а в проулках дома деревянные да все на высоких, бутовой кладки фундаментах. Пожарной вышки не видать. Должно быть, им и звонарь на колокольне за наблюдателя сойдет. Мельницы или крупной стройки и вправду нет.

На берегу причал, стало быть, и рекою можно сюда добраться, не одною «железкой». У причала «рыбицы», лодии качаются, отдыхают, натрудившись с рассветом. Сел в одну, убаюкало. Вспомнился пришедший проводить на Саратовский вокзал Валечка, бледнее обычного, растерянней, виноватей. Откуда та виноватость? Почему одним – плюнь в глаза, все Божья роса, а кому-то – хоть в монастырь уходи от ужаса, содеянного другими. Одних и уликами не припрешь, в другим – от осознания собственного позорного порыва, промелька дурной мысли или свидетельства чужой гнусности становится невыносимо жить?

На перроне Валентин рассказал, что в тот внезапно скомканный прощальный ужин у них в Доме трезвости произошел инцидент из ряда вон: напились два пациента. И когда расследование, произведенное доктором по горячим следам, выявило поставщика алкоголя в здание больнички, все немало удивились. Казалось, прошло порядком времени, чтобы это имя забылось. Но нет. Липкий напомнил о себе: доставил полугару собратьям в Преображенскую лечебницу. Двое не устояли: Поэт и Календарёв нынче в изоляторе. Положение их незавидно, полугар оказался дрянным, порченым контрафактом, вонючей сивухой. Доктор, проведя все меры по очищению больных организмов, морально казался раздавленным: все лечение, вся деятельная борьба за самоконтроль трезвости оказались напрасны. Комендант не мог себе простить оплошности: упустил проникновение чуждого элемента в периметр. Старший ординатор выяснил, что Липкий сбежал из-под изоляции и находится в розыске.