Книга Карл Любезный, страница 56 – Владимир Москалев

Как вдруг все разом смолкло. Прекратилось всякое движение, взоры устремились на двери. Они раскрылись — обе створки, — и все, собравшиеся в галерее, поняли: их просят войти, соблюдая полнейшую тишину. И они стали входить, один за другим, поворачивая головы туда, где лежал со сложенными на груди руками, с закрытыми глазами и застывшим навеки бледным лицом, король Франции Людовик XI. Те, кому не довелось попасть в первые ряды, выглядывали из-за спин соседей, вставали на цыпочки.

Человек в темно-синем одеянии, стоящий лицом к ложу усопшего монарха, увидев жест епископа, повернулся к придворным, Это герольд. В руке он держал посох с набалдашником в виде трех лилий. Рядом с ним, в бордовом камзоле, перетянутым в талии серебристым поясом, стоял дофин Карл. И в мертвой тишине, трижды стукнув посохом об пол, герольд возвестил:

— Король умер! Да здравствует король!

Вслед за этим, медленно осенив тело почившего государя крестным знамением и сложив молитвенно руки на груди, священник замковой церкви заунывно протянул:

— Предадим короля Франции Людовика милости Создателя нашего и Спасителя. Requiescat In расе^[9].

Также возведя крест, ему вторил епископ Тура:

— Omnes una manet nox^[10].

Четверо монахов, стоявших справа от дверей, затянули поминальный псалом.

Вскоре все разошлись. Герцог Орлеанский с небольшой свитой вошел в одну из комнат, смежную с приемной, и остановился у окна. Лонгвиль бросил на него короткий взгляд.

— Все к лучшему, монсеньор, не так ли? Post nubila phoebus^[11].

— Что ты имеешь в виду? — с недовольным видом повернулся к нему принц. — Одна туча сменила другую — солнцу не выйти из-за них.

— Поможет ветер, коли хорошо будет дуть. Устоит ли туча?

Герцог, помедлив, криво усмехнулся:

— Полагаешь, мне надлежит улыбнуться регентше и признать, следовательно, волю короля неоспоримой?

— Но есть закон, указующий на это.

— И единственное, что вам остается, монсеньор, это подчиниться ему, — прибавил Ла Кудр.

Принц бросил вопросительный взгляд на герцога Алансонского.

— Это самое лучшее, что можно сделать, — резюмировал тот. — На вашем месте я бы не только улыбнулся дочери короля, но и ответил бы на ее чувства.

— Вот еще! Плевать мне на эту важную птицу! Пусть катится ко всем чертям со своей любовью! Регентом должен быть я, и я смету со своего пути эту влюбленную идиотку! А где Рибейрак? Пусть передаст этой дурёхе, что я не собираюсь ей улыбаться, признавая тем самым свое поражение. Мы еще потягаемся с ней. А, вот и Рибейрак!

В это время к ним подошел Филипп:

— Мне показалось, что в эту минуту, ту самую, когда герольд объявил трехдневный траур по всей Франции, ваше высочество не сможет ничего не сказать или, быть может, не передать кому-либо ваших пожеланий или не выказать недовольства.

— Недовольства? Да я ее ненавижу!

— Кого, монсеньор?

— Ту, которую король назначил регентшей.

— Но чем же она виновата? Ведь это воля короля.

— Думается, принц, — сказал Ла Кудр, — вам стоит быть приветливее с графиней де Боже: став правительницей королевства, она ради вас может порвать с Бурбоном, может даже расторгнуть ваш брак. Влюбленная женщина способна на любое безрассудство.

— Тем более что всё теперь в ее власти, — прибавил Алансон.

— Никакой власти у нее нет, — горячился герцог, — и я дам ей это понять, прибегнув к созыву Генеральных штатов, которые не смогут не признать справедливым тот факт, что регентом должен быть первый принц крови, а не дочь усопшего монарха.