Книга Эпоха невинности. Итан Фром, страница 147 – Эдит Уортон

Он лишь хотел задать ей вопрос, после которого будет знать, что делать. Он желал просто спросить ее о дате ее возвращения в Вашингтон, ответить на такой вопрос она вряд ли откажется.

Но в желтой гостиной он застал лишь поджидавшую там мулатку-горничную. Сверкая белыми, как клавиши рояля, зубами, она толкнула раздвижные двери и подвела его к старой Кэтрин.

Старуха сидела в своем непомерном, похожем на трон кресле возле постели. Рядом стояла красного дерева тумбочка, а на ней – лампа из литой бронзы с гравировкой и с зеленым бумажным абажуром. Ни книги, ни газеты под ее рукой не было, как не было и никакого дамского рукоделия: единственное, чем всегда развлекалась миссис Мингот, были разговоры, а притворяться, что она интересуется чем-то еще, она считала ниже своего достоинства.

Никаких следов удара Арчер в ней не заметил. Она только выглядела бледнее, и тени в складках и впадинах ее тучной плоти стали казаться более темными и глубокими; в плоёном домашнем чепце, закрепленном накрахмаленным бантом под первыми двумя из ее подбородков, и в муслиновом платке, накинутом поверх лиловых волн халата, она казалась добродушной и хитроватой бабушкой, вдруг решившей вкусить удовольствия семейного стола.

Вытянув одну из своих маленьких ручек, покоившихся, подобно домашним зверькам, в дыре между ее чудовищных колен, она приказала горничной: «Больше никого ко мне не впускать. Если дочери позвонят, скажешь, что я сплю».

Горничная удалилась, и старая дама обратилась к внуку:

— Что, дорогой, очень я страшна? – весело спросила она, водя рукой в попытке дотянуться до складок муслинового платка на совершенно недоступной ей груди. – Дочери говорят мне, что в моем возрасте это значения уже не имеет, как будто не понимают, что уродство тем страшнее, чем труднее становится его скрыть!

— Да вы, милая, краше, чем всегда! – подхватил Арчер ее тон, и она, запрокинув голову, расхохоталась.

— Ах, но не краше, чем Эллен! – вдруг выпалила она, коварно подмигнув ему. И прежде чем он успел что-то сказать, добавила: – Очень была она хороша в тот день, когда ты ее с парома вез?

Он засмеялся, а она продолжала:

— Не из-за того ли, что ты сказал ей об этом, она тебя и высадила с полдороги? В моей юности молодые люди бросали хорошеньких женщин, только если им уж ничего другого не оставалось. – Она захихикала и тут же прервала смех, бросив с некоторым раздражением: – Жаль, что не за тебя она вышла, я и ей сколько раз это говорила. Выйди она за тебя, и не из-за чего было бы беспокоиться. Но кто думает о том, будет их бабка беспокоиться или не будет?

Арчер подумал, уж не повредила ли болезнь ей рассудок, но она вдруг сказала:

— Но теперь все, так или иначе, решено: она остается со мной, что бы там ни говорили другие родственники. Она и пяти минут со мной не пробыла, как мне захотелось на колени бухнуться – только чтоб ее удержать, и я бы бухнулась, если б последние двадцать лет могла увидеть, где пол!

Арчер молча слушал ее, а она все говорила:

— Все они спорили со мной, как ты знаешь, убеждали меня – Ловел, и Леттерблер, и Огаста Уэлланд, и все прочие, говорили, что я должна выдержать характер и отменить ее содержание до тех пор, пока она не поймет, что ее долг – вернуться к Оленски. Они думали, что убедили меня, когда этот секретарь, или кто он там, явился с последними предложениями, щедрыми предложениями, надо признать. В конце концов, брак есть брак, а деньги – это деньги, и то и другое – вещи, по-своему, весьма полезные. Я не знала, что отвечать… – Она прервала свою речь и перевела дух, как будто продолжать ей стало трудно. – Но едва я увидела ее, я в ту же минуту сказала: «Птичка моя милая! И запереть тебя в той клетке опять? Ни за что!» А теперь все решено: она остается здесь и будет ухаживать за бабушкой, пока есть бабушка, за которой нужен уход. Перспектива невеселая, но ее это не пугает, и, разумеется, я велела Леттерблеру выдавать ей деньги в полном объеме.