Книга Эпоха невинности. Итан Фром, страница 171 – Эдит Уортон

Обведя взглядом библиотеку, убранство которой основательно изменил Даллас, украсив стены английскими гравюрами меццо-тинто, расставив по комнате чиппендейловские шкафчики с полками и электрические лампы под уютными абажурами, расцветив общий колорит продуманным введением синего и белого, Арчер сосредоточил внимание на старом своем истлейкском столе – выбросить его он не позволил – и на стоявшей по-прежнему, у чернильницы, первой его фотографии Мэй.

Вот она: высокая, пышногрудая и гибкая, в излюбленном своем накрахмаленном муслине, в широкополой шляпе – такой она была в саду Испанской миссии среди апельсиновых деревьев, такой он ее видел тогда, такой она и осталась для него, может быть, высившаяся уже не столь высоко, но ни разу и не упавшая в его глазах: щедрая, великодушная, верная, неутомимая и, однако, так начисто лишенная воображения, до такой степени неспособная к росту, развитию, что, когда мир ее юности распался на куски и воссоздал себя вновь, уже перестроенный, она даже не заметила перемены. Ее лучезарная слепота делала доступный ей горизонт видения, ограниченный непосредственно окружавшими ее вещами, неизменным. Из-за этой ее неспособности замечать перемены дети приучились скрывать от нее свои взгляды, как скрывал от нее свои взгляды и Арчер.

С самого начала шла лицемерная, эдакая невинная семейная забава: все притворялись, что они одно целое и думают одинаково – и в этой игре отец и дети безотчетно держались вместе и помогали друг другу. А она так и умерла, думая, что мир – это прекрасное место, где царит любовь и каждое семейство так же гармонично, как ее собственное, и покинула она этот мир безропотно, уверенная, что Ньюленд, как бы там ни было, но сумеет воспитать Далласа в духе тех же устоев и внушить ему те же принципы и предрассудки, на которых строилась жизнь ее родителей и которые сформировали ее саму и что Даллас, в свой черед (когда Ньюленд последует за ней), передаст это драгоценное наследие маленькому Биллу. В Мэри же она была уверена, как в себе самой. Так, выхватив Билла из лап смерти, спасши ему жизнь и ради этого отдав свою, она мирно упокоилась в предназначенном ей месте – в склепе Арчеров на кладбище Святого Марка, там, где уже лежала миссис Арчер, недоступная тревогам века, так пугавшего ее первыми признаками «наклонности», которую ее невестка потом даже и не заметила.

Напротив фотографии Мэй стояла фотография ее дочери Мэри. Мэри Чиверс была такой же высокой и белокурой, как и ее мать, но широкой в талии, плоскогрудой и слегка сутулилась, как и допускали каноны современной моды. Да и как могла бы совершать свои спортивные подвиги Мэри Чиверс, будь у нее, как у Мэй Арчер, талия окружностью в двадцать дюймов, талия, которую так легко было обхватить и затянуть лазурной ленте ее корсета? Разница казалась символической: жизнь матери была узкой, сжатой условностями так же туго, как туго сжимал ее фигуру корсет. Мэри же, чтившая условности не менее матери и не превосходившая ее умом, жизнь вела все-таки более свободную и отличалась бóльшей терпимостью и бóльшей широтой взглядов. Что тоже надо поставить в плюс современным людям.

— Вас вызывает Чикаго!

А-а, это, должно быть, Даллас по междугороднему. Его бюро отправило в Чикаго – обсудить заказанный им проект дворца на озере, который строит молодой богач-миллионер. У заказчика имеются какие-то соображения насчет проекта. На подобные переговоры бюро всегда отправляет Далласа.