Книга На осколках разбитых надежд, страница 106 – Марина Струк

— Ну это как посмотреть, — хохотнул Иоганн.

Рихард, не глядя на Лену, махнул ладонью, мол, свободна, отойди, и она подчинилась этому немому приказу.

— Завтра у тебя будет болеть голова, дядя Ханке, — голос Рихарда вмиг поменялся. Стал мягким, с легкими еле уловимыми нотками нежности. Лену этот голос вернул на мгновение в минувший день, на берег озера, и стало горько вдруг. Сегодняшнее происшествие для нее стало очередным подтверждением того, какими лицемерными могут быть немцы. В отношении друг друга они сама любезность, но как только дело касается «унтерменшей» они ведут себя совсем иначе.

— Тебе пора ложиться. Иначе завтра ты не сможешь составить мне компанию в игре.

— Я не маленький ребенок, Фалько! — отмахнулся раздраженно Иоганн. Лена видела, что он устал, но он упрямо пытался выглядеть бодро, как ребенок, которого взрослые отправляют спать в вечер праздника.

— Я и не говорю, что ты ребенок, — произнес Рихард. — Просто боюсь завтра играть в теннис в одиночестве.

С этими словами он поднялся с места, подавая сигнал прислуге, что ужин закончен.

— Покричи Войтеку, Лена, — быстро произнесла Янина, — пусть придет за господином Иоганном.

— Не надо поляка! — резко проговорил Рихард, услышав в русской речи знакомое имя. — Я сам позабочусь о своем дяде.

— Но надо же… — осмелилась возразить неуверенно Лена, впервые за весь вечер подавая голос. Ей почему-то показалось, что он не понимает, что Иоганна нужно было не просто отвезти в его комнаты. Его необходимо было вымыть в ванной, переодеть в пижаму и уложить в постель, и все это таская на руках — тяжелая работа по уходу за инвалидом.

— Я сказал, я все сделаю сам! — процедил Рихард, и Лена отступила даже на шаг, пораженная его раздражением. Ей было больно видеть его таким же равнодушно-жестоким, каким был с ней Ротбауэр. Хотя она понимала, что это только к лучшему сейчас — увидеть его настоящее лицо. Лицо нацистского ублюдка, каким и должен быть тот, кто служил страшному делу фюрера.

— Он как актер, — говорила Янина, пока они вместе убирали со стола и относили посуду вниз. — Красивый. А видала его ручищи? У нашего кузнеца Прохи такие ручищи были. Сильный был. Подковы гнул забавы ради.

— Не думаю, что молодой барон может гнуть подковы, — огрызнулась Лена, с трудом удерживая поднос в руках, заставленный посудой.

— Но красивый же. Как с карточки, — упрямилась Янина, стягивая грязную скатерть со стола. — Надо ж тебе было пролить! Фрау нам голову оторвет.

Раз именно Лена пролила вино на скатерть с брюссельским кружевом, то именно ей и должно было отстирывать ее. Янина уже давно ушла к себе, после того как в две руки перемыли фарфор и хрусталь, а Лена все возилась со стиркой. Сначала грела воду в большом чане, потом все терла и терла мылом пятна, которые так и не желали уходить.

Хотелось плакать. Не потому, что вино размылось водой и превратилось в розоватые круги. А потому что впервые за все время с начала войны почувствовала себя счастливой, когда Рихард кружил ее в воде. Только потому, что он принял ее за немку, за ровню себе. А еще подкатывали слезы от обиды, что никогда на нее уже никогда он не посмотрит так, как смотрел в парке.

Внезапно Лена замерла, расслышав в тишине летней ночи какие-то отдаленные плавные звуки. Время было уже за полночь, она видела циферблат ходиков на стене кухни. Она прислушалась и услышала то, что едва не выбило ее совсем из колеи.