Онлайн книга «На осколках разбитых надежд»
|
— Это я сама связала, — сказала она между делом, видя, что Лене приглянулось вязаное крючком платье нежно-розового цвета. — Любила рукодельничать. Придумывать что-то. Хотела его распустить на нитки и связать что-то другое, но рука так и не поднялась. Возьмите его, я его и надеть-то не успела… думала, на именины мужа… не сложилось… Ее глаза подернулись дымкой горя, и Лена поспешила отвести взгляд. До сих пор чужая боль цепляла за живое. Кто-то смог отстраниться, как Тося, а она вот не могла никак. В итоге взяла и это вязаное платье, и платье из крепа красивого василькового цвета. «Дурочка, — ругала Лена себя на обратном пути. — Мало того, что лишнее взяла так и заплатила еще больше на несколько марок, чем просили…» Маме невероятно понравились оба платья. Она уговорила Лену померить оба и наотрез отказалась распускать вязаное платье на нитки, чтобы заняться вязанием. — Глупости! Не буду, и не уговаривай! У тебя так мало нарядов… — Ты же знаешь, я похудела очень. Вот и продала девочкам в театре, — повторяла Лена очередную ложь, в которую мама верила, как ребенок в собственную сказку, не замечая очевидного вокруг. — Когда же тебе дадут что-то другое танцевать? Уже год почти в кордебалете! — воскликнула недовольно мама. — Почему такое отношение здесь? Я ведь помню, как тебя хвалили в училище. И какие партии тебе пророчили!.. Помнишь, Петр Андреевич писал, что если ты все-таки решишься уйти на другую сцену, он похлопочет о переводе в Ленинград или в Москву. А та строгая женщина, твой педагог… Мария Алексеевна, верно?.. Она считала, что у тебя талант. Мне Ольга писала после разговора с ней. Я каждый день ругаю себя за то, что согласилась на твое распределение в Минск! — Мама, не надо… — Ты не занимаешься больше дома! Не горят глаза! И я боюсь, что мы разрушили твою мечту… «…Они не должны были лишать тебя этого. Твоей мечты. Никто не должен был лишать тебя твоей мечты», — донесся до Лены из прошлого знакомый голос Коти. Пришлось прикусить губу и отвернуться, чтобы скрыть от внимательных глаз мамы свои эмоции. Притвориться, что очень занята тем, что пришивала воротничок к платью из крепа, чтобы придать ему вид понаряднее. Костя ошибался. Не мама и брат разрушили ее мечту. Это сделало вторжение немцев. И мама права, она все реже завязывала на ногах ленты пуантов и все реже повторяла отработанные до автоматизма движения, вызывая в голове знакомую музыку. И, быть может, даже глаза не горели уже. Перегорела. Как надежды на лучшее, которые умерли в ней после наступления нового года. Что ее ждет впереди? Уж точно не сцена… Странно, но и Ротбауэр вдруг заговорил о том же, что и мама, когда ехали к дому рейхскомиссара. Он первым нарушил молчание и словно мимоходом заметил, что Лена больше не занимается так часто, как прежде. — Если есть желание на то, я могу спросить о зале для занятий, — предложил он, глядя в окно на почти полностью разрушенный город. — Быть может, остались нетронутые помещения в бывшем театре… Танцевать там, где сейчас немцы разместили лошадей, Лене казалось немыслимым. Для нее театр всегда был чем-то особенным, местом, полным волшебства. И немцы разрушили это ощущение полностью, разместив в стенах, где пели классические арии и создали прогремевший на весь Союз авангардный балет, конюшни и склады. |