Книга На осколках разбитых надежд, страница 698 – Марина Струк

Как выяснилось позднее, Лена пробыла в лапах болезни больше недели, из которой она почти ничего не помнила. Только обрывки то ли воспоминаний, то ли снов, которые приходили в эти дни. Наподобие тех, в которых Лена снова слышала и обнимала свою погибшую маму. Жадная до новостей и подтверждения, что ей это не снится, что война действительно закончилась, девушка долго не отпускала от себя Кристль, чтобы рассказала детально ей обо всем, что случилось за время, что было пропущено Леной.

Немке не нравилось вспоминать о том, как русские вошли на Егерштрассе, потому говорила она скупо и без подробностей, как ни упрашивала ее неоднократно Лена, чтобы впитать в себя все из тех дней и часов.

Сначала звуки боев стали оглушительно громкими, несмотря на толстые стены подвала. Было невыносимо страшно. Особенно после того, как один из домов напротив сложился, как карточный домик, после попадания снаряда из танка, въехавшего на улицу. Все потому, что из чердака этого дома вели огонь немецкие солдаты, следуя последнему приказу Геббельса: «До последнего солдата!» Недавно редкие оставшиеся на Егерштрассе жители, работающие сейчас в группах по разбору завалов и развалин домов, нашли вход в такой же подвал, как был в их доме. И тех несчастных, некогда укрывавшихся в нем.

Этот случай тут же отозвался в Лене отголоском. Но это ощущение ей не понравилось, потому она постаралась позабыть об этом. Впитывая жадно моменты, которые пропустила из-за болезни и которыми не смогла насладиться в полной мере, как мечтала когда-то.

— Все вдруг резко стихло, — рассказывала тихо немка. — Даже казалось, что оглохла. А потом в дверь подвала постучали громко, требуя открыть. Было страшно и в то же время уже все равно, что будет дальше. Когда я открыла, спустились четыре русских с автоматами. И они не были похожи на узкоглазых варваров, как писали в газетах и рассказывал нам пастор. Знаешь, я думала, что ты похожа на нас, потому что наполовину немка. Не верила тебе. А эти русские… Я бы никогда не отличила их от нас, будь они не в форме Советов. Русские проверили, что ни оружия, ни немецких солдат в подвале нет, и ушли. Я сидела и ждала, что они вернутся и убьют нас всех. Из-за того, что мы немцы. Из-за того, что у тебя тиф, а значит, ты — угроза для них.

Лена постаралась не показать обиду при этих словах Кристль, потому что понимала ее опасения. Что еще она могла думать, когда ее же соотечественники без зазрения совести убивали жителей в Минске при малейших признаках болезни?

— А потом они нашли брошенную форму и оружие в нашем сарае и вернулись к нам в дом. Вот тогда-то я поняла, что могу бояться еще больше, чем когда сидела в подвале, — продолжила немка. — Нас спасло только то, что Пауль коммунист и бывший заключенный нацистов. И что ты…

— Русская? — вставила в долгую паузу Кристль с волнением Лена, не понимая до сих пор, что происходит сейчас, после прихода Красной армии в Саксонию.

— Что ты убила немца и не дала ему атаковать русских со второго этажа нашего дома, — напомнила немка о том, что Лене не хотелось бы вспоминать.

Пришлось закрыть глаза в попытке совладать с приступом дурноты, последовавшим за этим воспоминанием перед чернотой, в которую ее погрузила болезнь.

Пауль. Она так и не смогла вспомнить толком, зачем он ушел из подвала в жилые этажи. Может, у них закончилась питьевая вода и припасы после двухдневного сидения в укрытии каменных стен. А может, хотел принести больше одеял Лене, мучившейся то от приступов жара, от которого кругом шла голова, то от дичайшего холода, бьющего тело дрожью. Ей было так плохо, что она даже не сразу заметила его отсутствие. Оказалось, что он ушел из подвала уже полчаса назад, а сразу же после его ухода Кристль показалось, что она слышала какой-то шум наверху. Это мог быть кто угодно — советские солдаты, эсэсовцы, бойцы фольксштурма или просто мародеры, забравшиеся в дом, пользуясь ситуацией. Но каждый из них был угрозой для Пауля, за судьбу которого так переживала Кристль.