Книга На осколках разбитых надежд, страница 741 – Марина Струк

Между ними снова повисла тяжелая пауза после этих слов. В Лене вдруг проснулось ощущение неприятия, словно в каждом его слове сейчас было что-то отталкивающее ее, и это чувство росло и росло, мешая рассуждать разумно. Соболев вдруг вгляделся в ее лицо и резко произнес:

— Никаких больше отговорок, Лена. Настало время возвращаться домой, — а потом добавил еще злее. — Ты думаешь, я не понимаю, почему ты здесь? Ты ждешь его, этого фашиста! Ждешь, что он придет за тобой!

Был ли смысл отрицать очевидное? Поэтому Лена просто промолчала, но взгляд впервые не отвела в сторону. Хотя душу так и разрывало острыми когтями вины за свои чувства.

— Ты обязана забыть все это, — отчеканил Соболев твердо едва ли не по слогам, словно пытаясь высечь свои слова в ее сознании. — Ты должна вернуться на родину. Здесь тебе делать нечего. И ждать тоже нечего.

Он смотрел на нее пристально и ждал возражений, но встретил лишь протест в ее взгляде, когда она снова взглянула на него прямо. И тогда он полез в планшет, чтобы достать вещицу, лишившую Лену вмиг столь тщательно хранимого самообладания.

Пожелтевшее от времени кружево. Пустые места в жемчужных узорах, которыми когда-то был щедро украшен воротничок, как следы непростого прошлого. Память о ее маме. Единственная вещь из ее исчезнувшей в огне войны жизни. Спасенная от огня Войтеком, этот воротник был когда-то спрятан в ящике комода в ее крохотной спальне под крышей замка Розенбург, и видимо, каким-то чудом сохранился после ее ареста.

— Ты помнишь, Лена? — мягко спросил Костя, на какие-то мгновения снова становясь тем самым Котей из прошлого. — Дом Красной Армии, «Тартюф», мороженое… Тот наш вечер. Ты помнишь, Лена? Я помню. Все помню до мельчайшей детали. Даже то, что в твоих волосах было семь шпилек с жемчугом. Ровно семь…

У Лены перехватило дыхание при этом признании и тех эмоциях, что вызвал в ней вид кружевного воротничка.

— Ты думаешь, ончто-то помнит так же?

Внезапный холодный и резкий тон вмиг вернул из дымки воспоминаний в реальную жизнь, а потом наотмашь ударил осознанием того, что скрывалось сейчас в тени происходящего.

— Ты был в Розенбурге!..

— Да, не смог отказать себе в такой возможности, — со злой иронией подтвердил Костя, выбивая папиросу из пачки, чтобы закурить. Он казался внешне совершенно спокойным. Лишь легкая дрожь спички, от которой он прикуривал, выдала его волнение.

— Мы были под городом Гера. От него до Йены всего сорок километров, а от Йены до замка вообще рукой подать. Захотелось вдруг посмотреть на это место. Увидеть, как ты жила там. Я думал, может, тогда я пойму хоть что-то. И да, прежде чем ты задашь этот вопрос — я видел твоего немецкого ублюдка. Он жив живехонек.

Рихард жив. Понимание этого захватило волной невероятной по силе радости и облегчения, что время мучительной неизвестности закончилось именно этой новостью. Он был жив!.. И, наверное, эти эмоции приглушили все остальное, пусть даже на какое-то время всего лишь. Потому что разве что-то еще имело значение сейчас, кроме того, что он жив?

— Я хотел сначала сказать тебе, что он мертв, что тебе нет смысла цепляться за Германию. И тогда ты бы точно уехала домой, — продолжал медленно Костя, глядя на нее пристально. — Но это было бы неправильно. И дело не только во лжи, которую я ненавижу. Я знаю тебя, Лена. Всю жизнь ты бы вспоминала его. Всю жизнь бы цеплялась за прошлое. А правда, Лена, в том, что он мерзавец и ублюдок, что ты ему не нужна, и думаю, никогда не была нужна. Кроме того самого, Лена. Согреть его койку в перерывах между фронтами. И сейчас он в своем замке пакует барахло, чтобы бежать из страны вместе с женой-швейцаркой прежде, чем американцы выйдут из Тюрингии, и туда зайдем мы. Эта трусливая крыса бежит, потому что знает, что мы никогда не простим ему. Американцы могут забыть то, что он и ему подобные творили, могут позволить ему быть на свободе и жить как раньше корольком в своем замке. А мы — нет, мы не позволим этого и не забудем.