Книга На осколках разбитых надежд, страница 779 – Марина Струк

Но Пауль молчал. В его глазах Рихард без труда прочитал то, что боялся признать — вряд ли кто-то сейчас пожелает знаться с бывшим летчиком, носящим имя фюрера и убивавшим в небе по его приказу. Если уж этот немец, который едва знает его, так яро ненавидит, что говорить о Лене? Но все же нашел в себе силы, чтобы сделать первые шаги по камням мостовой в сторону станции.

По крайней мере, он убедится, что она действительно жива. Ему будет довольно и этого до конца времени, отмеренного ему Господом.

Весь путь до станции Пауль и Рихард почти не разговаривали. От первого исходила такая сильная волна неприязни, что последний тоже решил молчать. Только два раза Пауль заговорил. Едва они отошли от Егерштрассе и скрылись из вида фрау Гизбрехт, как угрюмый немец спросил Рихарда:

— Ты ведь нацист, да?

Вот так. Прямо в лоб. Отчего Рихард сначала даже растерялся, не зная, что ответить на это. Потому что он не разделял убеждения партии и фюрера, по крайней мере, не все убеждения, а после и вовсе отошел от этих идей. Но он был членом партии, как любой офицер рейха. А значит, такой же, как остальные.

— Нацист, — сплюнул Пауль ему под ноги, едва не попав на носок ботинка. — Из-за таких, как ты, я прошел сущий ад в лагере!

Усилием воли Рихард подавил в себе порыв эмоций, которые поврежденный когда-то мозг выдавал моментально. Он помнил, что пришлось ему самому пережить в военном форте, а ведь Гизбрехт был в лагере, да еще гораздо дольше, чем несколько месяцев.

Второй раз Гизбрехт заговорил с ним только при подходе к станции. Он решил не ходить к поезду. Как объяснил Рихарду, не потому что боится попасть под подозрение русским, сопровождая его, а потому, что с Леной на станции был капитан, которому Пауль хорошо знаком.

— Зайдите на станцию с другой стороны. Видите там руины угольного хранилища? Лучше с той стороны. Русские обычно стоят у бывшего здания станции. У хранилища они бывают только при обходе. Убедитесь, что их нет поблизости и просто смешайтесь с толпой. Иначе они вас возьмут, и тогда определенно Сибирь. И не говорите, что не боитесь Сибири, майор. Все боятся Сибири…

— Если бы я боялся Сибири, меня бы здесь не было, — отрезал Рихард, не успев прикусить язык, чтобы не злить Гизбрехта. — Мне нечего терять, господин Гизбрехт.

Тот вдруг помрачнел лицом. В глазах мелькнуло что-то темное, лицо дрогнуло гримасой боли.

— Знаете, как мы называли в лагере тех, кто так говорил? «Мусульмане», живые мертвецы. Когда человеку нечего терять, он смиряется с судьбой и перестает жить. Таких часто отправляли на «селекцию», господин майор. Вам рассказать, что такое «селекция»?

А затем, без какой-либо паузы, Пауль продолжил, когда Рихард помотал головой отрицательно, не в силах сказать что-то в ответ. Потому что знал уже, что скрывалось за этим страшным лагерным термином.

— Человеку всегда нужно искать ради чего жить. Тогда можно перенести все. И вы сейчас лукавите — вам есть ради чего жить. Иначе почему вы здесь?

Рихарду было нечего дать в благодарность этому человеку, кроме наручных часов дяди Ханке, которыми он заменил свои именные наградные часы люфтваффе, отобранные как сувенир американцами. Валюта нового времени, от которой, впрочем, Гизбрехт зло отказался.

— Я делаю это только ради нее. От вас мне не нужно ничего. Оставьте себе! Пригодится, когда вас возьмут русские. Они любят наручные часы. Купите себе лишнюю пайку, когда будете подыхать в русском лагере! — бросил он со злой иронией сквозь зубы напоследок и, развернувшись, захромал прочь от станции.