Онлайн книга «Обрученные судьбой»
|
— А потом на Московию пойдешь? — прищурив глаза (вернее, единственный глаз, над которым еще имел власть Стефан), спросил отец. — Prius quam incipias, consulto opus est {11}. — Я уже все решил! Как получу весть, что пора идти, сразу же уеду, — отрезал Владислав, а потом вдруг сорвал с головы сокола колпачок да подбросил вверх, отпуская того в голубую вышину неба. Пусть хоть птица насладится полетом, раз он сам прикован пока к земле! Но знака от Владомира, что настало время выступать, все не было. Уже прошла Пасха, начались посевные работы в полях, а Владислав все ждал момента, когда можно будет вывести свою хоругвь на земли Северского, когда сможет он отомстить за убиенных и забрать навсегда то, что принадлежало ему. Пусть по праву брачному Ксения была отдана Северскому, но сама судьба отдала ее в руки Владиславу. Его была она, и только его! — Подожди, моя кохана, подожди, — шептал Владислав, останавливая разгоряченного скачкой коня на холме, с которого открывался великолепный вид на окрестные земли. И пусть с него не было видно Московию, но зато был виден край земли, за которым ждала его возвращения его любимая, его душа. А потом сразу после Майского дня вдруг снова вернулся тот страшный сон, что когда-то будто душу из него вынул. Темная вода… распущенные светлые волосы, развевающиеся при каждом колыхании легких волн… широко распахнутые голубые глаза, уставившиеся в пустоту… бледное лицо утопленницы. Лицо Ксении… Владислав проснулся весь в поту, с бешено колотящимся сердцем в груди, и каждый стук его отдавался в голове только одним словом: «Торопись! Торопись! Торопись!». И он не стал дожидаться знака от Владомира, перепуганный этим страшным сном. Пусть сотник Северского выполняет свою часть уговора, невзирая ни какие отговорки! Пришло время, окреп Владислав достаточно для похода. Крепко держит саблю в руке, довольно в нем сил, чтобы показать свою ярость. Уехал Владислав из замка Заславского, несмотря на уговоры отца задержаться еще на время, поднабраться более сил. — Только-только с одра поднялся, а куда-то гонит тебя нелегкая, — Стефан замолчал, видя по глазам сына, что не сумеет переубедить того, потому и перекрестил его, благословляя на дорогу и тяготы, что будут впереди у того. — Пусть все худое мимо пройдет тебя, пусть Святая Мария защитит тебя. А потом поднял сына с колен, прижал к себе, стараясь скрыть слезы, что навернулись на глаза. Ибо в груди уже давно жило стойкое чувство, что не увидит он боле Владека своего, не суждено будет. — Ты, сыне, как дела свои справишь, возвращайся, не иди к Смоленску. Не война Заславских идет в Московии ныне {12}, Сигизмундова она. Ты свою клятву ему не обновлял, а я уже выставил в войско его хоругвь и драбов {13} сотню дал. Возвращайся, сыне… Владислав до сих пор помнил выражение глаз отца, когда оглянулся на того, выезжая из ворот замка. Такая печаль в них плескалась, что сжималось сердце, и плакать хотелось отчего-то. «Возвращайся», — молил в каждом письме отец, который уже знал, что Владислав застал пустой терем в усадьбе Северского, что убил врага своего смертью мучительной. Но как мог вернуться Владек, когда нет ему покоя нигде на этом свете отныне, когда так и гонит его куда-то черная тоска и тупая душевная боль? И ничем не стереть их, ничем не уничтожить — ни вином, ни ласками других девок (от них, кстати, еще горше становилось), ни пылом боя. Он лез в самое пекло, надеясь, что эта старуха черная, что жизни забирает, найдет его. Но та неизменно обходила его стороной, собирая свои плоды рядом с ним, но его жизнь так и не обрезая своей острой косой. |