Книга Обрученные судьбой, страница 525 – Марина Струк

Вспомнив о том, что произошло в его детстве, Владислав поспешил рассказать о том жиду, надеясь на то, что это сможет уберечь его малютку, тело которой уже на четвертые сутки обсыпало так, что она не могла спокойно лежать. Няни уже все были больны, и у постели девочки дежурили только Владислав и Магда, перенесшая оспу еще в девицах. Ефрожина наотрез отказалась выходить из своих покоев, слушая, как часто разносится по округе погребальный звон.

— Да, народ сарацин мудр, как и народ Моисея, — ответил тогда лекарь, с тревогой прислушиваясь к тяжелому дыханию девочки. — Но то, о чем говорит пан ординат, должно быть сделано до того, как хворь охватит тело, а не после. Только в полном здравии можно проделать то. Быть может, позже, когда у пана ордината появится дитя, пан позволит…

Нет, подал знак тому замолчать Владислав. Он не хотел сейчас думать о будущем. Ведь его будущее ныне лежало здесь, в этой мокрой от пота постели, оно было заключено в этом маленьком тельце, покрытом этими страшными волдырями. Пусть, молился он позднее, пусть, Господи, Анна останется не такой прекрасной, как ты подарил мне ее. Пусть ее тело и лицо будет обезображено, коли на то воля твоя, но оставь ее мне, оставь мне мое дитя, мою жизнь, мое будущее…

На десятый день болезни у Анны, не проснувшейся поутру, как обычно, начались судороги, при виде которых пожилой жид покачал головой, поймав на себе взгляд Владислава, преодолевая страх, разлившийся в душе. Кто ведает, как поступит ординат, узнав, что его дочь уже отходит? Но Владислав только сжал челюсти так сильно, что заходили желваки, и вышел вон, чтобы призвать отца Макария.

Это конец, думал Владислав позднее, идя по пустому Замку, поражаясь той тишине, что впервые стояла под этими сводами. Это конец. Заславские умерли, все до одного… Их больше нет и не будет в этих стенах. Никогда…

Холопы, словно перепуганные зайцы, разбежались из Замка при первых же признаках болезни. Те, кто могли. Остальные либо были больны и стонали у себя в каморке возле поварни, либо сбивались с ног, стараясь выполнить хоть какую работу из числа тех, что когда-то делали большим количеством рук. Шляхта сидела в комнатах, открывая только, когда удалялись прочь слуги, принесшие скудную снедь, либо чтобы эти же слуги унесли прочь очередную жертву черной воспы на двор, где ее примут в свои руки другие, чтобы отвезти в последний путь.

Только ночами Замок оживал, уходила прочь мертвенная тишина, когда проспавшись, собирались в зале те, кто уже когда-то перенес воспу и уже не боялся этой черной тени, что с злобным шипением убирала от них свои руки. И хотя Владиславу было отвратно наблюдать эти скромные пиры, слушать тихий смех и разговоры, словно вокруг не ходила оспа, но позднее именно эти вечера и ночи помогли ему отвлечься от тех ударов, что нанесла ему в очередной раз судьба.

Владислав часто пытался забыться за кубком, полным хмеля, как вдруг сорвался на Ефрожину, когда перешагнул порог ее покоев в тот день, выбив толстые двери. Он сам потом дивился, откуда взялись силы на то, а синяк с плеча не сходил чуть ли не две недели, но тогда он даже чувствовал боли. Только слепящую злость, что затуманила разум.

— Я не выйду! — отрезал из-за дубовой двери голос Ефрожины. Она была до смерти перепугана происходящим, ее голос дрожал. Даже через толщину двери было слышно, что она плачет. Но Владислава ныне не волновало это. Его Анна отошла в мир иной, стала тем дивным ангелочком, как он называл ее некогда, не проходив по этой земле и пяти лет и зим. И будь он проклят, если Ефрожина не отдаст свой последний долг матери! Она и так чересчур задолжала дочери!