Книга Обрученные судьбой, страница 678 – Марина Струк

И этой пары дней хватило и Владиславу, и Ежи, чтобы та скованность, что ощущалась меж ними в первое время их общения, ушла насовсем к отъезду Заславского из вотчины. Чтобы тот смело шагнул к старому шляхтичу и взглянул в его глаза, когда прощались они, стоя во дворе у запряженных саней.

— Ну, дядку, жду тебя сразу после Пасхи в Заслав. Надобно же дочь отвести в костел тебе. Кто ж то сделает, коли не ты? Ждать тебя буду! Думаешь, справится пани твоя к тому сроку?

— Справится, сынку. На Иосифа {1} ждем, не позднее, — ответил Ежи, с трудом скрывая свое волнение ныне, захватившее душу. — Ты же ведаешь, что буду подле вас в день тот.

— Ты прости меня, дядку. Все, что сотворил я, прости мне! — тихо проговорил Владислав.

— Ну, так моя вина поболе твоей будет, сынку, — так же в полголоса произнес Ежи. — Мне о прощении молить, не тебе. Я за дело получил то, что было. За вину мою перед тобой.

— Не встанешь боле против меня, Ежи? Всегда будешь на моей стороне? Даже если будешь думать, что во вред мне то. Ты не думай даже — я себе не ворог, во вред творить не буду.

— Добже, мой мальчик, верю тебе в том, — улыбнулся широко Ежи, и они обнялись, как прежде — сердечно, без всяких обид или недомолвок, а после расцеловались троекратно в знак примирения. При последнем поцелуе Ежи чуть задержал Владислава, прошептал тому в ухо. — Ты мою ласточку береги, Владек. Она ради тебя от всего мира отреклась…

— Нет нужды говорить, — ответил ему Владислав. — Всегда буду помнить о том.

Он говорил то от чистого сердца — никогда ему не забыть, от чего отказалась Ксения ради любви к нему, от чего отреклась и годы, и несколько дней назад, и что предстоит принять ей спустя пару-тройку тыдзеней. Владислав прижимал ее к себе, когда они ехали в санях по белому простору снежной дороги, возвращаясь в Заслав из земель Ежи, аккуратно целовал прямо под околыш шапки, прижимаясь губами к холодной коже — в висок или лоб, если она поворачивалась к нему, а то и в губы, когда она поднимала вверх подбородок, явно намекая на то. Гладил ее волосы, когда она спала подле него в плохо топленных комнатах корчем, где они становились на ночлег, бережно укрывал от холода своим широким плащом, подбитым мехом.

— Мой маленький сокол, — прошептал Владислав как-то в одну из таких ночей, когда как обычно лежал подле нее в постели и сторожил ее сон, любуясь ее красой. Она была особенной, не такой, как другие пани, что встречались на его пути. Он гордился ее мужеством, ее решительностью и твердостью, ее нравом и красой, что приковывала взгляды с первых же моментов, как та ступала в комнату. Его маленькая храбрая птичка, способная пойти на многое, коли решила.

— Что? Что? — встрепенулась вдруг Ксения, и он прикусил губу, жалея, что разбудил ее своим шепотом. Или это громкий хохот его пахоликов, что доносился через тонкую перегородку, заставил ее открыть глаза?

— Спи, кохана, спи. До рассвета еще долго, — прошептал он. Ксения взглянула на маленькое оконце, за которым стояла кромешная тьма, а потом вдруг протянула руку и коснулась его лица.

— Мне почудилось, что все это морок ночной. Что я одна и в постели своей в спаленке Ежи. Что мы не рядом, розно…

— Тут я… всегда буду… — прошептал он ей в ответ на эти слова и склонился, чтобы коснуться ее губ легко и мимолетно. Но она обхватила его руками, аккуратно, стараясь не задеть его раны, прижалась к нему всем телом, заставляя продлить поцелуй, сделать его глубоким и горячим, унять тот жар, что опалил ее при касании его губ. В ту безлунную ночь был зачат их второй сын, темноволосый Михась, схожий чертами лица с дедом, Стефаном Заславским, а глазами с материнской породой…