Книга Будет больно, страница 79 – Ольга Дашкова

Десять дней. Десять бесконечных дней без нее. Без ее голоса, без ее улыбки, без мягкого прикосновения ладоней, которые каким-то чудом умеют заживлять раны не только на теле, но и в душе.

Цифровые часы на тумбочке показывают 4:20. Встаю, подхожу к окну. Вена спит, укрытая осенним туманом. Красивый город, древний, величественный. Когда-то мечтал сюда приехать, пройтись по музеям, увидеть архитектуру. Сейчас это тюрьма. Золотая клетка, из которой нет выхода.

Отец все просчитал.

Убрал меня с доски, как мешающую фигуру. «Командировка, сын. Всего на день-два. Покажешь презентацию партнерам, заключишь контракт, обновишь знания немецкого». Я знал, что это ложь. Чувствовал подвох, но поехал, думал, смогу вырваться обратно быстрее, чем он что-то предпримет.

Думал, смогу защитить Софи.

Идиот.

В аэропорту меня встречали два головореза – «телохранители», с улыбками, с почтительным «господин Шульц», с холодными глазами и тяжелыми кулаками, которые я почувствовал сразу, как только попытался сбежать в первый же вечер. Один удар в солнечное сплетение, второй – по почкам.

Ничего серьезного, ничего, что оставило бы следы. Отцовская школа: бей так, чтобы больно, но незаметно.

В этой квартире я пленник уже девять дней. Без телефона, без компьютера, без возможности связаться с Софией, сказать, что я жив, что я думаю о ней, что я найду способ вернуться.

Окна выходят на тихую улочку недалеко от центра, но с шестого этажа не спрыгнешь. Дверь заперта снаружи, два охранника дежурят посменно, круглосуточно. «Для вашей безопасности, господин Шульц».

Я смеюсь, но смех больше похож на рычание. Безопасность. Конечно.

Отец звонит каждый день на городской телефон, который стоит в гостиной. Спрашивает, как дела, доволен ли я поездкой, не скучаю ли. Играет роль заботливого папочки, который просто отправил сына набираться опыта. И каждый раз, слыша его голос, я чувствую, как внутри все скручивается от ненависти.

«Ты здесь останешься, пока не образумишься, – сказал он вчера. – Пока не поймешь, что еврейская шлюха не стоит твоего будущего».

После этих слов я разбил телефон о стену.

Охранники ворвались, скрутили меня, один держал, пока второй бил аккуратно и расчетливо. По ребрам, по животу. И все это время они извинялись: «Простите, господин Шульц, но ваш отец приказал научить вас сдержанности».

Сейчас синяки болят при каждом вдохе. Но эта боль – ничто по сравнению с тем, что творится внутри. Я не знаю, что с Софи. Жива ли она, в безопасности ли. Что сделал с ней отец? Выполнил ли свои угрозы? От этих мыслей темнеет в глазах, перехватывает дыхание.

Каждую ночь я вижу один и тот же кошмар с вариациями. София в беде, она зовет меня, а я не могу помочь. Иногда я застываю на месте, иногда бегу, но не приближаюсь, иногда кричу, но без звука. И всегда вижу ее глаза. Полные такой боли, такого отчаяния, что просыпаюсь в слезах.

Но я нашел лазейку.

Прачечная три раза в неделю забирает белье, привозит чистое. Пожилая женщина, австрийка, которая, как оказалось, немного говорит по-русски. Ее муж работал в советское время в посольстве.

Она заметила синяки, когда я растерянно пытался объяснить, где чистое белье, а где грязное. Не спросила ничего, но на следующий день принесла с чистыми простынями записку: «Вам нужна помощь?»