Онлайн книга «Тебе никто не поверит»
|
Я не стала подходить к ней сразу. Сначала неспешно прошла к окну, нарочито тщательно поставив на место сбитую мной же впопыхах небольшую декоративную ширму. Затем подошла к камину — вооружилась железной кочергой и деловито поправила тлеющее полено, чтобы оно лежало ровнее и давало комнате больше жара. Я занимала себя этими мелкими бытовыми пустяками намеренно. Чтобы дать ей необходимую минуту собраться с мыслями. Да и себе самой тоже. Только закончив возиться с дровами, я обернулась к потрясенной служанке. — Сядь, — я мягко кивнула на пухлый низкий пуф, стоящий у туалетного столика. — Но, госпожа, мне не положено сидеть в вашем присутствии, я не могу, я… — Сядь, Деб. Успокойся, я тебя не съем. Она послушно, на ватных ногах опустилась на пуф, на самый краешек, ни на секунду не позволяя себе расслабиться в присутствии леди. Колени плотно и целомудренно сжаты. Трясущиеся руки крепко сцеплены в замок на белоснежном фартуке. Спина прямая и натянутая, как струна у солдата на утреннем плацу. Я подошла к прикроватной тумбочке, щедро налила прохладной воды из хрустального графина в чистый стакан и молча протянула ей. Она приняла его обеими руками. Её тонкие пальцы ходили таким ходуном, что вода в хрустале плескалась, грозя пролиться на серую юбку. — Госпожа Лиссандра, я… за что вы… зачем… госпожа Кардина же могла… И тут невидимую плотину прорвало окончательно. Это произошло резко, в одно короткое мгновение. Девушка торопливо поставила стакан на ковёр у своих ног, болезненно сложилась пополам, спрятала бледное лицо в ладонях и горько, безутешно заплакала. Сдавленно, глухо всхлипывая прямо в ладони, пока её худенькие плечи судорожно сотрясались. Именно так горько плачут надломленные люди, которых с самого раннего, тяжелого детства жестоко приучали никогда не сметь реветь в присутствии своих господ. — Спасибо, — отчаянно выдавила она сквозь душащие слёзы. — Спасибо вам огромное, госпожа… спасибо… я бы просто не пережила этого долга… она бы меня уничтожила… — Тише, Деб. Успокойся. Дыши ровнее. — Она бы наверняка вычла за эту разбитую штуку месяца четыре моего жалования, госпожа. А может, и все долгие десять! Эта ваза… я же знаю, она антикварная, она баснословно дорогая… я клянусь вам всем светом Истока, я не хотела её бить… — Я прекрасно знаю, что ты этого не хотела. Это обычная случайность. — А мне… мне так нужны эти деньги… у меня дома в деревне… родители уже еле-еле с кровати встают! У отца сорвана спина после проклятой Бездной работы на рудниках, у матушки глаза совсем слабые стали, она при лучине шить уже почти не может… А я в семье самая старшая, у меня на руках ещё сестрёнка совсем маленькая осталась… Я же каждый месяц отсылаю им в деревню почти всё до последней копейки, себе на жизнь оставляю только-только… на отвары лекарственные… чтобы от болезни какой не помереть… Она говорила и говорила, захлебываясь обрывками слов и горячими слезами, даже не пытаясь поднять залитое краской стыда лицо. Слоги болезненно налезали друг на друга. В этом сумбурном, отчаянном потоке слов была уже не просто банальная благодарность спасенной прислуги — это был прорыв давно зревшего гнойника. Полгода, год, целых два года. Сколько же времени эта хрупкая девочка копила в себе этот парализующий животный ужас? Ежедневно ходя на цыпочках по этому огромному особняку, до тошноты пересчитывая каждую заработанную медяшку, до дрожи в коленях боясь повернуть дорогую господскую чашку не той стороной? |