Книга Тебе никто не поверит, страница 60 – Майарана Мистеру

Нижний город встретил меня знакомой вонью. Гнилая капуста, мокрый камень, холодный дым из низких труб. Улицы сузились, потом сузились ещё раз, и у знакомого кривого переулка я соскользнула с лошадиной спины. Дальше верхом было не пройти. Я завела Литару в чёрную подворотню, накинула повод на крюк для вывесок и погладила её по тёплой шее.

— Стой тихо, милая. Я быстро.

Я успела сделать по переулку шагов десять.

Они вышли навстречу из-за поворота. Двое, в форменных плащах городской стражи, с фонарём. Свет качнулся, выхватил меня из темноты, и оба остановились.

— Ты глянь, — протянул первый, высокий, с рыхлым лицом. — А говорили, ночью приличные люди по домам сидят.

— А это разве приличные? — хохотнул второй, коренастый, и качнул фонарём, разглядывая меня с ног до головы. — Приличные в такой час вниз не суются. Это, брат, птичка залётная. Заблудилась, пташка?

— Я иду к родне, — ровно сказала я, отступая на шаг. — Пропустите.

— К родне она идёт. — Высокий неторопливо двинулся ко мне, и сапоги его гулко захрустели по подмёрзшей грязи. — Слыхал, какая у нас тут родня завелась? А перчаточки-то на пташке шёлковые. А платочек-то простой, деревенский. Интересно выходит.

— Может, она у родни перчаточки одолжила, — осклабился коренастый, заходя сбоку. — А может, ещё чего одолжит. Ночь длинная. Чудовище по городу гуляет, пташка. Нехорошо одной. Мы, считай, тебя спасаем.

— За спасение положена благодарность, — поддакнул высокий, и оба заржали. — А будешь шуметь, оформим как надо. Бродяжка, ночью, без бумаг. Посидишь в холодной до выяснения, а выяснять мы умеем долго.

Переулок был пуст. Чёрные окна, глухие стены, до убежища Тома два поворота. Кричи хоть до хрипоты. В этом квартале на женский крик не открывают дверей, это всем было известно.

Я всё равно закричала. И рванулась.

Высокий поймал меня за локоть и дёрнул к себе легко, словно тряпичную куклу. От него несло кислым вином и мокрой шерстью. Я забилась, вслепую ударила свободной рукой, попала во что-то мягкое. Он выругался и стиснул сильнее, до хруста.

— Тихо, дура, — прошипел он мне в самое ухо. — Целее будешь.

И тогда рука под перчаткой вспыхнула.

Боль была короткой и злой, будто к коже прижали раскалённую монету. А потом стена напротив вздрогнула. По ней, поперёк кирпичной кладки, пробежала трещина чистой черноты, развернулась, выгнулась дугой, и из этой дуги в переулок шагнула высокая фигура.

— Я ведь только что уснул, — сообщил в пространство усталый голос. — Впервые за четыреста лет, между прочим. Так замечательно уснул.

Фонарь в руке коренастого затрясся. Оба стражника отшатнулись, высокий разжал пальцы, и я отлетела к стене, хватая ртом воздух.

Рэйнд стоял посреди переулка в одной чёрной рубахе, растрёпанный, недовольный и очень по-человечески сонный. Дуга за его спиной погасла. В темноте его глаз не было видно вовсе.

— Б-бездна, — просипел коренастый, пятясь. — Свет истока, это же...

И тут фонарь качнулся ниже. Свет скользнул по закатанному рукаву, по бледному запястью. По бронзовому браслету с клеймом купален.

Коренастый выдохнул. И засмеялся, мелко, с облегчением, зло.

— Раб, — сказал он почти с нежностью. — Ты глянь, брат. Беглый банный раб с фокусами. А я уж думал... Ну, тварь, иди сюда. За беглого нам с тобой премия, а за фокусы ему...