Книга Коммуналка, страница 55 – Валерий Шарапов

«Довожу до Вашего сведения, — читал Никитин, и сухие канцелярские строки словно гвозди впивались в его мозг, — что проживающий со мной в одной квартире гражданин Зубков Матвей Родионович неоднократно вел в моем присутствии антисоветские разговоры, высказывал сомнения в правильности курса партии и правительства. Также мне стало известно о его тайных встречах с гражданкой Розой Пельц, предположительно являющейся агентом германской разведки. В ходе одной из таких встреч, свидетельницей которой я случайно стала, Пельц склоняла Зубкова к совершению диверсионных актов на оборонном заводе, где он работает, обещая ему за это денежное вознаграждение и помощь в последующем бегстве за границу…»

Никитин читал, и перед его глазами вставала вся картина: сфабрикованное обвинение, арест, сломанная жизнь. Он дошел до конца текста, до того места, где должна была стоять подпись доносчика, но не успел сфокусировать на ней взгляд.

Дверь отворилась, и вошла Варя.

Она была спокойна. На ее лице не осталось и следа недавней истерики, сарказма или слез. Только огромная, выжигающая все изнутри усталость. Она сдержанно кивнула Семенову:

— Здравствуйте.

Василий, почувствовав себя лишним, мгновенно вскочил, заторопился.

— Я, пожалуй, пойду… Аркадий, я пойду. Дела…

Он неловко пожал руку оцепеневшему Никитину, кивнул Варе и почти выбежал из комнаты, оставив после себя лишь лужицу воды под вешалкой.

Варя не смотрела на мужа. Она молча подошла к шкафу, достала сверху старый, потертый чемодан, положила его на диван и открыла. Потом принялась складывать в него вещи Машеньки: крошечные распашонки, чепчик, байковое одеяльце. Она складывала их аккуратно, стопочкой, каждое ее движение было выверенным и осмысленным.

Никитин некоторое время просто наблюдал за женой, не в силах произнести ни слова. Пропасть между ними стала настолько широкой, что любые слова казались бессмысленными.

— Что ты делаешь? — наконец спросил он, и его собственный голос показался ему чужим.

— Собираю вещи, — ответила она, не оборачиваясь. — Наши с Машей.

— Куда надумала?

— Домой. В нашу квартиру. Я считаю… — она сделала паузу, тщательно упаковывая пеленку, — нам надо пожить отдельно. Какое-то время.

Она закрыла чемодан. Защелкнули замки.

— Аркадий, — сказала она, и впервые за все время сборов посмотрела на него. В ее глазах не было ни злости, ни упрека. Только просьба. — Пожалуйста. Не сейчас. Не надо ничего говорить. Просто… оставь меня пока в покое. Мне нужно побыть одной.

Никитин не стал уговаривать. Не стал удерживать. Понимал, что сейчас это бесполезно. Варя подошла к стулу, надела свое все еще влажное, холодное пальто, даже не поежившись. Подошла к кроватке, осторожно, чтобы не разбудить, взяла на руки спящую дочь, закутав ее в одеяло. Потом взяла с кровати чемодан.

— Открой нам дверь.

Она вышла, не оглянувшись. Легкий сквозняк колыхнул штору. Дверь тихо щелкнула.

Никитин остался один. Тишина стала другой. Не той, что хранила сон дочери, а той, что поселяется в несчастных семьях и брошенных домах. Он сел за стол. Налил себе полный стакан водки и залпом выпил. Огонь обжег горло, но не принес облегчения. Его взгляд упал на документ, который все еще лежал на столе. Машинально, просто чтобы чем-то занять глаза, он нашел взглядом последнюю строчку, где стояла подпись. Четкая, выведенная старательным, едва ли не ученическим почерком: Клавдия Шмырёва.