Книга Коммуналка, страница 61 – Валерий Шарапов

— Любовь… — отрешенно повторила она. — Какое слово… Он у меня один был. Первый и последний. Я ведь некрасивая, я знаю. Всегда знала. А он… он во мне что-то увидел. Мы с ним… хорошо нам было. Он сильный, работящий. А я… я ему уют создавала. Он придет с завода уставший, а у меня все готово. И суп горячий, и рубаха чистая.

Она говорила тихо, отрывисто, глядя не на Никитина, а куда-то в прошлое.

— Мы с ним в деревню к моим ездили, под Калугу. Он матери моей понравился. Отцу руку пожал, крепко, по-мужицки. Говорил, вот, мол, женюсь на вашей Клавдии, получим отдельную квартиру от завода, будете в гости к нам приезжать. Я летала… Думала, вот оно, счастье мое. На всю жизнь. Будет у нас семья, дети…

Она замолчала, судорожно сглотнула.

— А потом вдруг появилась она. Эта немка. Черненькая, вертлявая, глаза блестят. И все. Будто подменили моего Матвея. Он ее сюда приводить стал. На кухне с ней сидит, смеется, по-немецки что-то ей шпрехает. А на меня не смотрит, будто я пустое место. Будто и не было ничего — ни ночей наших, ни поцелуев, ни обещаний. Предательство. Вот как это называется.

Никитин молчал, не перебивал.

— Я с ума начала сходить, товарищ следователь. Ночами не спала, слушала, как он с ней хихикает в своей комнате напротив. Думала, как же так? Как сделать, чтобы он снова моим стал? И придумала… дура. Пошла и написала заявление. Я даже не предполагала, что так обернется! Была уверена, что эту фрау проверят и вышлют в Германию. А Зубков ко мне вернется. И мы снова заживем, как прежде. Понимаете? Я его вернуть хотела! А не ломать ему жизнь!

Ее шепот перешел в сдавленный, сухой плач без слез.

— А его забрали. Ночью. Я слышала, как сапоги по коридору грохотали. И тогда я поняла, что натворила. Побежала туда, на Лубянку. Ломилась во все двери, кричала, что я все придумала, что оговорила человека. А мне сказали: поздно, гражданка. Роза Пельц уже выехала на родину. И теперь опровергнуть ее причастность к германской разведке невозможно. А значит, гражданин Зубков будет отвечать за тайную связь с иностранкой. И все. Его судили. А я… я в тот день умерла. Посмотрите на меня. Мне сорок два года. А выгляжу я на все шестьдесят. Это горе меня съело.

Она замолчала, обессиленная этой исповедью. В комнате снова стало тихо, только ходики отсчитывали время, которое для нее остановилось много лет назад. Никитин долго сидел неподвижно. Потом его взгляд снова упал на маленькую фигурку за стеклом. Клава проследила за его взглядом. Ее лицо вдруг смягчилось, на нем появилось выражение бесконечной, мучительной нежности.

— Это все, что у меня от него осталось, — прошептала она. Она встала, подошла к шкафу, дрожащими руками открыла дверцу и достала матрешку. Протянула ее Никитину.

Фигурка была удивительно гладкой и теплой.

— Он прислал мне ее в сорок первом. С одним из зэков, кто освободился и ехал на фронт. Письма нельзя было передавать. А кусочек дерева — можно. Это он там… на зоне… ногтями выточил. Чтобы я помнила.

Она приняла фигурку от Никитина и бережно поставила ее в шкаф.

— Когда Матвея освободили, я вернула ему матрешку… как знак… как мольбу о прощении… Он не мог со мной разговаривать. А я не могла смотреть ему в глаза. Так он ничего мне и не ответил. Не успел…