Книга Бёрлингтон-сквер, 23, страница 108 – Дженни Кир

— Санни скучает, – заявила восьмилетняя Агнес. – Ему нужна еще одна канарейка, чтобы играть.

— Эти птицы одиночки, – ответил отец. – Если подселить вторую канарейку, они подерутся. А Санни дружит с нашей мамой.

Агнес не могла представить, как живое существо может быть счастливо на Божьем свете без себе подобного. И все же между ее матерью и канарейкой и впрямь существовала некая особая связь. Мама могла позвать Санни – и он слетал на ее палец, склоняя набок крошечную лимонную головку, словно бы внимая каждому слову молодой женщины.

Однажды, менее чем через год после смерти матери, Агнес вошла в гостиную, увидела на дне клетки маленький комочек перьев и горько разрыдалась. Казалось, частички любимой мамочки ускользают от нее одна за другой, и это было невыносимо. Тогда отец отнес крошечное тельце к таксидермисту, хотя Агнес сомневалась, что сделать чучело – хорошая идея. Безжизненные стеклянные глаза Санни отныне следили за всем и видели, как юная Дафна огрызалась на сестру, отказываясь выполнять ее вполне разумные просьбы и требования, и как Агнес горько плакала после этого. Как уставшая Агнес вечером падала на диван, слишком измотанная, чтобы подниматься по лестнице в спальню. Как отец возвращался с работы, нежно целовал спящую дочь и относил ее наверх, в постель.

Блестящие черные бусины также были свидетелями того, как в один ноябрьский день мистер Джеймс Хант, эсквайр, явился на Бёрлингтон-сквер, чтобы официально представиться Томасу Хамфрису. Глаза канарейки заметили, как участился пульс Агнес при виде обаятельного молодого человека; как порозовели ее щеки, когда дорогой отец назвал ее своей опорой; и как Джеймс смотрел на открытое, искреннее лицо непосредственной девушки, словно та была самым интересным и прекрасным созданием на свете.

— Вы хотите взять Агнес на прогулку? – вдруг переспросил отец, с раздражением подаваясь вперед. – Что за вздор! Ей же всего одиннадцать лет. – Он повернулся к дочери. – Честное слово, Хелена, мне следовало бы выгнать этого парня из дома тростью.

Агнес сжала дрожащие руки отца: увы, разум все чаще уносил его в те времена, когда супруга была еще жива. Она радовалась хотя бы тому, что в такие минуты Томас Хамфрис возвращается не к горестным, а к счастливым воспоминаниям. Она знала, что после нескольких глотков чая папа снова будет самим собой, словно бы ничего не случилось. Однако временные помрачения рассудка вызывали тревогу, и девушка понимала, что пора обратиться к врачу, даже если и сам отец будет против этого возражать.

Когда Джеймсу пришло время уходить, мистер Хамфрис проводил гостя в прихожую. Агнес осталась в комнате, сердце готово было выскочить у нее из груди. Она подошла к окну, чтобы увидеть, как молодой человек покидает дом. Но внезапно дверь распахнулась.

— Я забыл…

— Я люблю тебя, – сказала она, словно только сейчас осознала неоспоримую истину и не видела смысла скрывать свои чувства.

— Я знаю, – ответил он, не сводя с нее взгляда, четырьмя широкими шагами пересек комнату и заключил девушку в объятия.

Оба застыли, не двигаясь. Глаза Джеймса пронзали ее, как булавка энтомолога, который прикалывает бабочку к доске. По рукам Агнес, лежавшим на его крепких плечах, струилось тепло – от кончиков пальцев до самых пят, останавливаясь на каждом промежуточном рубеже и разжигая внутри такой жар, что ей показалось, будто она может вспыхнуть. Их губы постепенно сближались, перемещаясь на четверть дюйма, пока Агнес наконец не позволила его устам прижаться к своим в смелом, коротком и невообразимо страстном поцелуе.