Книга После войны, страница 107 – Дарья Кузнецова

— Интересная градация, — переглянулись мы со службистом. Я, впрочем, догадывался, почему он именно так расставил приоритеты, но решил всё-таки спросить. — А почему по-крупному только первый раз?

— А сам-то как думаешь? — лукаво сверкнул на меня жёлтыми огоньками из-под шляпы хозяин леса.

— Наверное, смерть от рук этих странных созданий была бы куда хуже перспективы стать частью леса?

— Догадливый, — хмыкнул леший. — Только я вам вряд ли чем помогу. Не знаю я, что это за гадость, откуда она приходит, куда уходит. Чаровников жрёт и жиреет, а в остальном я не помощник, ничего сказать не могу. То не моя вотчина.

— А зачем ты их тогда из деревни не выпускаешь?

— Да вот один раз выпустил, по молодости, — скорбно вздохнул он. — Не было одной деревни, так потом трёх не стало. Вот с тех пор и не пускаю.

— И давно там такое? — как-то совсем уж потерянно спросил службист.

— Да уж, почитай, годков тыщу будет, — беспечно пожал плечами лесной дух. — То вроде бы всё ладно было, а то вдруг раз — и дрянь какая-то вместо людей. Вот мы их с водяным и того, этого… акупо… акупырили… тьфу, слово гадкое. Окружили, вот. Он через реку не пускает, я — через лес. Так и живём.

— Ну, тогда последний вопрос. Капище здесь одно поблизости? Где находится?

— Одно-то оно одно… — медленно протянул внезапно изменившимся голосом леший. То он говорил бодро, эдаким бойким баском; а тут змеиные ноты прорезались, холодные, шипящие. Ничего хорошего такая перемена не сулила. — Тут недалече; почитай, по прямой дойдёте! — прошипел он и сорвал шапку. — Будет вам капище!

Я услышал, как где-то очень далеко болезненно вскрикнул Миролев. А после перед глазами всё завертелось и поплыло; неподвижными в этой круговерти оставались только два медленно тускнеющих, как остывающие угольки, красных огонька: глаза лешего.

Сознание возвращалось толчками, будто через силу и совершенно не желая вновь забираться в бренную оболочку. Ещё не помня, кто я, собственно, такой, откуда взялся и где нахожусь, я дёрнулся, сел, пустым взглядом ощупывая пространство. Взгляд зацепился за лежащее неподалёку неподвижное тело.

— Миролев! — сипло окликнул я, откашлялся. Руки отчего-то дрожали, по телу разливалась свинцовая тяжесть. Подниматься на ноги и не пытался; судорожными рывками, ползком переместился ближе к товарищу, потормошил того за плечо. Пригляделся — вроде бы дышит.

Над головой, где-то очень близко, раздалось насмешливое карканье. Я вскинулся, ища глазами наглую птицу; правда, нашёл нечто куда более интересное.

В двух аршинах от нас стоял угрюмый каменный идол Чернуха в косую сажень высотой, на плече которого сидел крупный ворон. Приоткрыв клюв, птица поглядывала на нас с явным интересом.

— Да пошёл ты! — проворчал я, обращаясь к ворону, и принялся расталкивать службиста. — Миролев, мать твою, просыпайся! — с трудом сев, я похлопал его по щеке, потряс; случайно приложил мотнувшейся головой о какой-то плоский камень. Видимо, удар этот получился как нельзя кстати: Озерский тихонько застонал и поморщился. — Давай-давай, я всё понимаю, но лучше тебе очнуться, — я вновь похлопал его по щеке; аккуратно, чтобы опять обо что-нибудь не стукнуть. Кто знает, как сказываются на менталистах удары по голове? — Слышишь меня?

Он снова застонал, с видимым усилием открыл глаза.