Книга После войны, страница 133 – Дарья Кузнецова

— Ты же был человеком, капитан. Настоящим, — я проигнорировал это высказывание, продолжая разглядывать изуродованное лицо. — Когда же ты в тварь такую превратиться успел? Домлев, ты же мне другом был, спину мне прикрывал, вместе в окопах мёрзли, вместе жизнью рисковали…

— Другом? — он сплюнул под ноги, тяжело поднялся с кресла и подошёл вплотную к разделявшей нас почти невидимой стене. — Как же я тебя ненавижу, Стахов. Тебя, всех дураков, тебе подобных. Всю жизнь я вас ненавижу, слова ваши эти правильные, про смерть за родину, про героев и мучеников революции. Либо брехня, либо дураки, вроде тебя, что её за чистую монету принимают. Я сначала не верил, что вы правда такие есть, а потом как на тебя посмотрел… смешно сначала было. А потом… Бараны вы жертвенные, твари тупые. А я не хочу на закланье идти, я жить хочу вдосталь, в достатке, как князья жили, как родители мои жили, и я бы жил, если б не вы, такие вот правильные, [цензура] [цензура]! Из-за которых я всё детство в детдоме — впроголодь, в учебке — впроголодь, на службе — как батрак какой-то, с утра до ночи, на войне — в окопах этих грязных, среди солдат вшивых и вас, [цензура]! И я хорошо пожил в эти годы, пока вы там подыхали за своё светлое будущее и идеалы! Об одном жалею, что сдохну, а даже тебя с собой не прихвачу! — он ещё раз сплюнул под ноги и, кашляя, поплёлся в сторону нар. Я смотрел, как он вскарабкался по необструганной занозистой лестнице и завалился в койку, не глядя больше в мою сторону. Потом ещё несколько секунд я стоял в полной тишине, разглядывая руны на кресле и красную черту на полу. Молча развернулся и навалился на дверь плечом, открывая. Её тут же подхватили с обратной стороны, помогая мне выйти в коридор.

По молчаливому согласию больше мы темы Домлева не касались; вероятнее всего, из-за меня. Ни со следователем, провожавшим нас до выхода, ни с фельдшером, хотя последнему, кажется, и было любопытно.

Исавий же сопроводил меня до палаты, помог раздеться, улечься, собственноручно сменил повязки и оставил отдыхать. А я ещё долго в тот вечер лежал, бездумно глядя в белый потолок. Мне не было ни гадко, ни тошно, ни больно; слова покойного сослуживца не задели, да и ожидал я в глубине души именно чего-то подобного. Просто внутри было совершенно пусто и очень хотелось напиться вдрабадан.

Вернувшаяся из командировки Явлена Лихеевна, конечно, здорово сердилась, но досталось, в основном, главврачу; по мнению этой святой женщины с нас, бестолковых больных, взятки гладки, потому как мы мужчины и герои на всю голову, а он вроде как специалист и профессионал. Впрочем, обнаружив, что на состоянии пациента, то есть меня, несанкционированная прогулка негативно не сказалась, смилостивилась. В госпитале я пролежал ещё два с лишним месяца: с проклятьем моим всё-таки разобрались, а то и полгода прожил бы.

Время встречи — 25 февраля 1912 года. Место действия — Приасский край.

Последние несколько дней меня не покидало ощущение, что везение моё осталось где-то за пределами родного края. Ничем иным объяснить своё нынешнее положение я не мог.

Едва только выписался из госпиталя, и — пожалуйста, опять нашёл приключение. Забрёл в болото, которое по непонятным причинам не спешило замерзать, несмотря на суровые морозы. Может, где-то били горячие ключи, может — здешние жители принципиально не желали засыпать, кто разберёт? Холод мне не страшен, сырость — тоже, да и увязнуть риск минимальный. Но удовольствие весьма сомнительное, а скорость передвижения — в час по чайной ложке, потому как двигаться приходится осторожно, расходуя много сил, часто отдыхать. В общем, за вчерашний день я преодолел, в лучшем случае, пару вёрст, сегодня предстояла вторая ночёвка на болоте, и конца-края этому безобразию не виделось.