Книга Щепотка пороха на горсть земли, страница 32 – Дарья Кузнецова

— Интересуетесь их культурой? — Дмитрий к этому моменту уже окончательно смирился с тем, что местный священник — он в первую очередь местный, и только потом уже — священник, а не наоборот, поэтому ответил спокойно.

— Соседи же, любопытно. Как их понять, если не интересоваться? — развел руками отец Алексий, выложил на стол плетеные из бамбука круглые подставки и бережно выставил на них низкие чиньские же глиняные чашечки с росписью, а к ним — пару плошек с вареньем и блюдо с пирожками, накрытое рушником. Деревянные, потемневшие от времени простые ложки и глазурованные керамические тарелки с росписью ягодами и листочками на этом фоне уже почти не цепляли взгляд.

— И что вы о них думаете?

— Что тут люди, что там — люди, — философски ответил священник от печки. — По форме вроде и разное, а чуть подковырни — добродетели да грехи общие. Но я думаю, вы и без меня о том прекрасно знаете, верно? Из офицеров же, по всему видать.

— Пожалуй, — не стал отрицать Косоруков. — Люди, не псоглавцы сказочные.

Тому, что чай священник заваривал по-чиньски, в глиняном чайничке, Дмитрий уже не удивился. И большой ложке варенья в чай, святотатственной с точки зрения соседей, — тоже.

— Так, стало быть, вас интересует Шалюков, — отец Алексий сам вдруг вернулся к изначальной теме, когда гость решил, что его вопрос уже забыт, и собрался в очередной раз напомнить. — Тайну исповеди вы понятно к чему вспомнили, но тут мне и выбирать не придется: никто каяться в убийстве не приходил. Сам покойный тоже никогда не исповедовался, его сложно было назвать набожным, а прихожанином он был от ума, не от сердца.

— Что вы имеете в виду?

— В церковь приходил, потому что положено и прилично, а не оттого, что тянет. Знаете, как бывает? Один человек — в церкви дай Бог на Пасху или на Рождество появится, что священнику сказать — толком не знает, среди икон одну только Богоматерь без подсказки признает. Но по духу добрый христианин, заповеди не как повинность исполняет, а живет ими и даже и представить не может, как иначе себя с людьми держать. А бывает другое, вот как Антон Петрович, упокой, Господи, его душу. Что там у него внутри — неясно, сундучок с секретом, а секрет тот черный и недобрый, но вид имеет благообразней большинства. Все обряды в точности блюдет, крестится ровно столько раз, сколько велено, и ни единым больше, святую воду аккуратно принимает. Непременно у меня фляжку брал и утром, натощак, по ложечке, словно микстуру, пил. Только сердце — глухое-глухое, о другом думает.

— Боюсь, это немного не то, что может помочь в поисках его убийцы, — осторожно ответил Дмитрий. Характеристика была понятна и прежний образ дополняла неплохо, но интересовало его другое.

— Да, наверное, но больше я ничего не могу вспомнить, — удрученно признался священник. — Он ни с кем не ссорился, не разбивал сердец…

— Может быть, шантаж?

— Не тот, за какой могли бы убить, — заверил отец Алексий. — Он был слишком осторожен, прижимист, но не жаден, а больше я ничем помочь не могу. Впрочем, могу дать один совет, но я почти уверен, что вы примете его в штыки и не воспользуетесь.

— Бросить это дело? — хмыкнул Дмитрий.

— Нет, зачем же? Полдела бросать — дурное, — возразил священник. — Обратитесь к Джие.

— Джие? — растерянно переспросил он. — Кто это такой?