Книга Три солнца. Сага о Елисеевых. Книга I. Отец, страница 38 – Елена Бауэр

Гриша смял газету, в которой читал о покушении, и бросил на пол. В нем бурлила ярость. Он искренне ненавидел этих зарвавшихся выскочек, берущих на себя смелость рушить судьбы и уничтожать все, что поколениями создавалось до них. Он вспомнил подростка, лежащего в крови у кареты Александра II. Теперь, став отцом, он с еще большим ужасом переживал смерть того мальчика. «Как смеют они прикрываться интересами народа», – думал он, – неся вокруг смерть и слезы?» Он был всего на пару лет старше террористов, но какая пропасть лежала между ними! Григорий Григорьевич – двадцатитрехлетний успешный бизнесмен, с великолепным образованием, управляющий миллионами, создающий новые рабочие места, обеспечивающий достойную зарплату своим работникам, заботящийся о бедных и презренных, активно занимающийся благотворительностью. Да, он был наследником гениального купца с огромным состоянием. Он понимал и ценил это и ему хотелось приумножать благополучие своей семьи и страны. Террористы же представлялись ему неудачниками, не имеющими никаких целей в жизни, кроме абсолютной, безграничной жестокости, прикрываемой идеологией, и желания вписать свое имя в историю любой ценой. Он ознакомился в какой-то из листовок с их манифестом и отметил про себя, что и особым умом эта группа не отличалась. За планируемым убийством, по большому счету, не стояло ничего, кроме подрыва стабильности и наивных утопичных идей. Гриша знал, что такая неконструктивная позиция не сулит ничего хорошего России. Тем больше было его удивление, когда он периодически натыкался на сочувствующие статьи от уважаемых, известных людей.

Ему вспомнились сказанные когда-то давно слова поэта Огарева. «Мы перестали молиться на образа и молились только на людей, которые были казнены или сосланы…». Григорий Григорьевич никак не мог понять, как убийцы становятся сакральными жертвами и героями, которыми восхищаются деятели искусств и интеллигенция, которых так романтизируют, что новые и новые поколения студентов и детей аристократов пополняют армию террористов.

«Хотя чему удивляться?» – подумал он. Против воли в памяти Григория Григорьевича всплыла странная история о совместной жизни Огарева и Герцена, о которой много болтали в свое время. Жена Огарева, переехав с ним в Лондон к Герцену, влюбилась в лучшего друга мужа и вступила с ним в связь. Огарев не хлопнул дверью, не набил морду Герцену, не устроил скандал, не потребовал сатисфакции, а закопал все эмоции в могиле своей души и остался жить вместе с любовниками. Чувства, которые, как зомби, периодически выползали наружу, он топил в алкоголе. А Герцен, тот самый пылкий философ, знай себе поучал. «Дружба должна быть прочною штукою, способною пережить все перемены температуры и все толчки той ухабистой дороги, по которой совершают свое жизненное путешествие дельные и порядочные люди».

— Д-а-а-а, дельные и порядочные… – не без сарказма процитировал себе под нос Григорий Григорьевич, – и нет предела и моральных границ этой «порядочности». У таких «дельных и порядочных людей» должны быть свои герои.

Суд приговорил к смертной казни пятнадцать человек, десять из которых Александр III помиловал. Когда в газете напечатали фотографии казненных, среди них Гриша действительно узнал тех парней, которых схватили на Невском с бомбами в руках. Тот, что показался Григорию Григорьевичу похожим на горца, носил простое русское имя – Василий. Василий Генералов. Брата Ленина тоже повесили как организатора, который не раскаялся в содеянном. Александр Ульянов, говорят, произнес пламенную революционную речь в суде. Но у Григория Григорьевича этот бледный вихрастый юноша с вытянутым лошадиным лицом и мясистыми, отвисшими губами вызывал одновременно жалость, отвращение и ужас. Он пытался понять, что двигало конкретно этим невзрачным человеком? Тотальное тщеславие и гордыня или наоборот, комплексы, требующие доказывать себе и остальным, что ты не тварь дрожащая?