Книга Изгнание, страница 115 – Елена Бауэр

Тогда девушка, несмотря на свое амплуа лирической героини, выпросила себе роль горбатой старухи и, не стесняясь быть смешной, покорила партнеров по сцене. Муня еще не догадывалась, что Снегурочка уже плетет свою ажурную снежную сеть, в которую скоро попадется Мизгирь.

XIX

В начале декабря дети Павла вновь переехали в Царское. Государь и его семейство были рады их возвращению.

Сами подростки были счастливы сбежать из Белокаменной. В Москве их одолевала скука. Овдовевшая тетя пребывала в мало понятном им состоянии. Внешне она оставалась той же, а душа, утомленная светскими радостями, не признающая прежних удовольствий, стремилась к тому, что ни знакомые, ни родственники, ни особенно племянники не способны были понять. Елизавета Федоровна оживала, лишь когда могла помогать несчастным. Она и раньше занималась благотворительностью, не щадя себя, теперь же помощь другим была ей необходима, как воздух.

Устройство госпиталя в Ильинском для раненых, заполонивших вдруг парковые дорожки усадьбы, простота общения с ними Великий Княгини казались чадам Павла странными и неразумными. Они считали это новой блажью тети. Причем довольно опасной блажью, поскольку, по их мнению, все это лишь портило солдат, которые, видя такое доброе отношение, того и гляди готовы были усесться хозяйке усадьбы на шею. По приезде в Ильинское Мария начала было посещать госпиталь, заходила и в роддом, но это ей быстро наскучило.

Тетю Эллу расстраивало высокомерие, с которым относилась ее племянница к людям, побывавшим на полях сражений, видевшим ужасы войны и пролившим кровь. Однако Великая Княгиня не считала возможным строго одергивать Марию, которая могла счесть это излишней резкостью. Она старалась воспитывать детей так, как ее саму когда-то воспитывали, и страдала от осознания, что пока не получается привить несчастным детям те манеры и ценности, которые стремился выпестовать в них Сергей.

— Мари перестала посещать больных, потому что это, как ей кажется, их портит… Да, вот так! Кроме того, она не в состоянии выслушивать их рассуждения на темы, с которыми, по ее мнению, их неразвитый интеллект не может справиться, – тяжело вздыхала Елизавета Федоровна, отвечая на вопрос княгини Юсуповой, помогают ли ей дети.

Зинаида Николаевна не посмела сказать вслух Ее Императорскому Высочеству, что она давно считала Великую Княжну Марию Павловну настоящей притворщицей. Девочка выросла полной противоположностью матери, которую все обожали за простоту и искренность. Вот опять, вместо того чтобы честно признаться, что ей лень и скучно ходить в госпиталь, она прицепилась к неглубоким, видишь ли, размышлениям раненных и какой-то фамильярности с их стороны. То, с каким обожанием Сергей Александрович относился к своей племяннице, всегда удивляло Зинаиду Николаевну. Не мог же прозорливый Великий Князь не видеть ее лицемерия. Вероятно, тот же вопрос мог бы задать и Сергей Александрович самой княгине про ее младшего сына, если б такая откровенная беседа состоялась между ними. Идут века, а натура человека остается неизменной. Мы по-прежнему не замечаем в своем глазу бревна.

— Страшно вообразить, что бы в таком случае Великая Княжна сказала об одной из моих гувернанток, – княгиня решила немного развеселить августейшую подругу и, самое главное, уйти от более глубокого обсуждения предмета, иначе могла бы не сдержаться и высказать все, что думала. – Я Вам не рассказывала? Это было в Татиани, в нашем швейцарском имении. Звали ее мадмуазель Борнан, насколько я помню. Эта очаровательная во всех отношениях барышня не придумала ничего лучше, как на собеседовании в наш дом уверять родителей в своем великолепном образовании и высоком статуте. Ее взяли на испытательный срок. И вот на одном из занятий она заявила нам с Таньком, что во время войны 1812 года в России стояли жуткие морозы, и когда Наполеон отдал приказ, слова его замерзли, буквально повиснув в воздухе, поэтому никто их не услышал. Только когда через пару дней потеплело, они оттаяли. Вашим раненым, какой бы ни был у них интеллект, далеко до такого невежества и, я бы сказала, высшего, поэтического уровня безграмотности!