Книга Перстенёк с бирюзой, страница 108 – Лариса Шубникова

— Правду, золотая, – Илья накрыл ладонью пальцы боярыни, какие крепенько сжимали белый платочек. – То, что знаешь наверно, скажи. А того, что только додумала не говори. Ответь, что Настя уехала, свадьбы не пожелала, а вот про то, что не люб он ей, не говори. Люб ведь, да еще как. Про девок порченых умолчи, об том ты не ведаешь, да и не твоя забота. Виноват он, так пусть сам за боярышней едет и прощения у нее испросит. Если греха не сотворил, так Настасье придется виниться. В то не лезь, оно меж ними двумя и никак иначе. В таком деле советчиков нет, разумеешь?

— Разумею, Иля, разумею, – Ульяна руки у боярина не отняла. – Но ведь она моё дитё, моя забота. Как уберечь?

— А вот тут я тебе подмогой, – Илья склонился к боярыне. – Вызнаю, что Норов ходок, сам встану меж ним и Настёной. А если греха за ним нет, так и тут тебя укрою.

— Так себе на беду ты... – начала и замолкла, все глядела в темные глаза боярина.

— Беда, золотая, это когда оборонять некого... – сказал, укутался печалью.

Ульяна знала, что семью боярин утратил: жену, какую сосватали родичи, потерял родами, а дочь и сына пожгли вороги. Дома не осталось, надел запустел.

Глядела на печального, едва не плакала. Все утешить хотела, протянуть руку, пригладить серебряные виски, тронуть губами лоб с глубокой горестной складкой.

— Иля, – дотянулась до крепкого плеча боярина, – если выгонит Норов, тронемся в княжье городище? Не ведаю, что будет, но рядом-то все легче. И праздники вместе, и будни. Не знаю, где дом твой, но мы неподалеку осядем. О тебе радоваться станем....

— Ах ты... – качнулся к Ульяне, – ужель на порог пустишь? Не будешь гнать, если приходить стану?

— Не буду, – выдохнула, замерла.

— Благодарствуй, – и боярин застыл, но ненадолго: – Уля, мне к ратным надо... Шел тебя повидать... – будто винился. – Ввечеру приду на подворье, вместе встретим Вадима. Не бойся ничего, золотая, не опасайся.

— Дай тебе бог, – встала с лавки, поклонилась и собралась уйти, но обернулась: – Где ж ты раньше был?

— Тебя искал, – ответил ни на миг не задумавшись. – Кто ж знал, что путь такой долгий случится?

Ульяна не ответила, вспыхнула румянцем и ушла поскорее, пряча от Ильи и улыбку свою, и печаль, и надежду робкую.

До вечера хлопотала Ульяна: хоромы велела чистить, баню топить, на стол стряпать разного. В ложне Норовской прибралась сама, кинула на лавку шкуру новую, кувшин со свежей водой поставила. Все печалилась, жалела. Да не только лишь Настю, а самого Вадима. По сердцу был Норов, принимала его как сына иль брата меньшого, какой годами сильно мал.

— Да что ж за жизнь треклятая! – ругалась, ногой топала. – Как извернулось-то все, как перекосилось!

Пока ругалась, пока сердилась, на подворье шум поднялся: топот конячий, выкрики холопьи, девичий радостный визг да голос Норова, что приветствовал радостно домочадцев. Подхватилась и побежала на крыльцо, к какому уж подвел коня Вадим. Заметалась взглядом и увидала Илью: шел, торопясь к ней, а потом встал за спиной, утишил тревогу.

— Вадим, Вадимушка, – слез не сдержала, шагнула навстречу боярину, да встала столбом, увидав взгляд Норова.

Тот соскочил с седла, огляделся, улыбаясь радостно, метнулся взором от угла к углу, а потом застыл, осуровел.

Знала Ульяна, что ищет Настю, а той и не было: далеко улетела, не видать. С того морозцем обдало, а дальше хуже: Норов брови свел, уставился на тётку: