Книга Перстенёк с бирюзой, страница 115 – Лариса Шубникова

— Да ты всякую ночь его поминаешь. Ворочаешься во сне и все Вадим, да Вадим, да почто обидел, – ворчала Зинка, сложив руки на груди. – Нет, не по моему нраву вот такое-то метание. Обидел, так выскажи, уйми тоску, сделай себе послабление. А уж потом и мечись, как кура безголовая! – девка наново принялась ругаться. – Боярышня, а чем обидел-то? Ужель руки распускал? – Зинка брови выгнула, уготовилась плакать.

— Нет, – Настасья унялась и на лавку присела.

— А что тогда? – девка от любопытства глаза выпучила, вмиг став похожей на лягушку. – Мамоньки… – схватилась за щеки. – Спортил?

— Зина, ты что такое говоришь-то? – Настя румянцем залилась.

— Ну оно так, конечно, – Зинка подвинулась ближе и заглядывала теперь в глаза боярышне. – Норов такого не сотворил бы.

— Тебе откуда знать? – Настасья метнула на девку взгляд уж очень внимательный. – Меня не тронул, а за других не отвечу.

— Норов? Девок портить? – Зинка почесала макушку. – Не, те таков. Ко вдовице какой еще б подлез, а девку….

— Какой вдовице? – сердечко Настино больно дернулось.

— Жила в Порубежном вдовая одна, Матрешка. Дюже улыбчивая, да ладная такая, – Зинка показала руками, мол, вот какая. – Бабы у колодезя языками чесали, что похаживает к ней боярин наш.

— И чего? – боярышня дышать перестала. – Она там сейчас? В Порубежном?

— Хватилась, – Зинка хмыкнула. – Давно уж ушла из крепости. Мужа себе другого сыскала. Чего заполошилась? Ой, не могу, ревнючая ты, боярышня, – девка залилась смехом.

— Да будет тебе, – Настя отвернулась, насупилась. – А чего еще бабы говорили? – и замолкла, ждала Зинкиных слов.

— А боле ничего, – девка развела руками. – Боярышня, голубушка, я спрошу, а ты ответь мне, как на духу. Люб тебе? Ты ж говорила мне, что о нем и не мыслишь. Ужель все инако нынче?

Настя не ответила, но обернулась к доброй девке и обняла ее крепенько. Через малый миг обое уж слезами заходились.

— Настасья Петровна, почто ты сбежала-то? Ведь извелась вся, – Зинка жалостно шмыгала носом, утирала слезы долгим рукавом полотняной рубахи.

— Зинушка, как остаться? Сердце рвется, – плакала боярышня, сопела слезливо.

— А сама себе и рвешь, – шептала девка, ткнувшись носом в ухо Настасьи. – Повидайся, обиду ему излей. Пусть тоже мается, если дурное сотворил. А там, глядишь, сладите. Чую, на другую поглядел? Так? Ну, а ты сразу в бега. Уж прости, но дура ты, как есть дура.

— С чего ж дура? – Настя поглядела на подружайку свою, глаза распахнула шире некуда.

— С того, – Зинка и боярышне щеки утерла своим рукавом. – Все мужики одинакие, все горазды подолы задирать. Особо, когда баба и сама не противится. Так чего ж теперь? Слезы лить по всем? Спускать им обиду? Нет уж, все ему выскажи прямо в глаза, еще и в морду плюнь, коли виноват.

— Плюнуть? – Настасья удивлялась, но слезы – вот чудо – уж высохли.

— А то! И промеж глаз ему, кобелине! – Зинка бушевала, колыхалась по злобе.

— Не смогу я, – отпиралась Настя. – И отец Илларион говорит, что смирение – благо. Ратиться с боярином? Зинушка, не сумею.

— Благо? Ну сиди тогда, рыдай. Жизню свою порушь, – девка наново насупилась. – Едем, кому говорю! Я с тобой к нему пойду, ты не сможешь, так я выскажу. И пущай потом плетьми сечёт, за тебя отвечу и все стерплю.

Настя задумалась и надолго. Разумела, что плюнуть иль обругать Норова не сможет, сил таких не сыщет, а вот поглядеть на Вадима, хоть один только раз заглянуть в глаза дорогие – очень хочется. Пусть издалека, пусть исподволь, но повидать любого.