Книга Перстенёк с бирюзой, страница 145 – Лариса Шубникова

— Постой, постой, Софья! – вой догнал, потянулся за плечи ее взять, но не стал, видно, слово свое держал – рук не распускать. – Как стемнеет, приходи сюда. Ждать буду хоть до утра. Не обижу, веришь?!

Что ответить ему, боярышня не придумала. Стояла молча, зная про себя, что пошла бы, но...

— Не жди, не приду, – сказала, да сникла, будто сама себя ударила. – Вскоре просватают меня.

— А если б не сватали, пришла? – чернявый смотрел чудно, непонятно.

— И тогда бы не пришла, – боярышня силилась не плакать.

— Не по нраву я тебе? – брови свел грозно, а во взоре печаль заплескалась.

— Приду, так поймают тебя и плетьми высекут. Батюшка мой скор на расправу.

— Так ты за меня тревожишься? – снова взглядом опалил. – Не думай об том!

Боярышня себя не узнавала! Уряд порушила, говорила с простым воем и радовалась всякому его слову и взгляду, еще и не осадила, не упрекнула в бесстыдстве.

— Не приду, не жди, – прошептала. – Нелепое говоришь. Невместно боярышне... – запнулась, но себя пересилила и заговорила вновь: – Себя не уроню, род свой позорить не стану. И тебя...

— Что меня, что? – подступил близко, ожег дыханием.

— Уходи! – выкрикнула. – Отец повесит тебя на забороле! Разумеешь?! – и бросилась бежать.

— Да постой ты! – догнал, встал на пути. – Софья, почему слезы? Не надо, не бойся ничего, – полез в подсумок на поясе, достал горсть орехов и вложил в ее ладошку. – Не плачь только, иначе осержусь.

Софья зажала подарок в кулаке и бросилась бежать.

— Постой ты, постой! Ты ж не знаешь....

Она уж и не слушала, неслась быстрей ветра, слезы унимала, да те, какие не лила с младенчества. По улице прошла, не глядя по сторонам, по подворью уже бежала. Проскочила как-то мимо тётки Ульяны, которая сидела на лавке у крыльца, и бросилась в свою ложню. Там уж и заплакала, и орехи просыпала.

— Господи, что со мной? – утирала мокрые щеки. – Голову напекло? Да что сотворилось, не пойму?

Металась по ложнице, ходила от стены к стене и унять себя не могла никак. Измучилась к темени и кликнула девку, чтоб подала воды, да похолоднее. Потом умывалась долго, жаль то не помогло: не остудила водица ни щек, ни пламени, которое занялось внутри.

Вечерять с семьей не вышла, отговорилась тем, что счет надо вести, да поспеть к утру. Сама же упала на лавку и застыла. По темени подскочила и наново принялась метаться. А как иначе? Чуяла, что ждёт чернявый, бродит вкруг забора.

Но себя сдержала, скинула летник, косу расплела и упала на лавку. Спать не спала, раздумывала: то себя корила, то воя ругала. Уснула ближе к полуночи, а проснулась утром, да поздним: рассвет упустила, но себя разумела вмиг.

— Аня! – кричала давешнюю чернавку. – Мыться! Летник подай новый и рубаху чистую!

Пока обмывалась, себя унимала, знала, что придется встать против семьи, а что еще хуже – беду на род свой накликать. С того и сердилась, и слезы глотала горькие.

В сени вышла степенно, пошла – нарядная – к отцовской гридне, но в сенях столкнулась с матерью. Увидала взгляд ее теплый бирюзовый и улыбку белозубую, да не выдержала, зарыдала и кинулась той на грудь.

— Сонюшка, девочка моя, – мать испугалась, затряслась и крепко обняла дочь. – Голубушка, что стряслось? Милая моя, хорошая...

— Мама, мамочка... – Софья рыдала, слез не жалела.