Книга Перстенёк с бирюзой, страница 18 – Лариса Шубникова

— Боярин, там Захарка притёк. Говорит, ты велел.

— Явился? – Норов встал из-за стола. – Вели огня подать, ратных зови, кто есть. – Кивнул гостьям и вышел безо всяких слов.

В сенях скинул кафтан на руки Бориса, и пошел на крыльцо, а там уж людно: вои собрались, работные огня принесли, девки жались за углом дома.

— Вот он я, – Захар стоял понурившись, головы не поднимал.

— А кто ты, Захар? – Норов злобу скрывал, себя удерживал.

— Кто? Так...эта...Андреев сын. По плотницкому делу мастер.

— Не завирайся, – Норов шагнул с приступок и протянул руку. – Вор ты подлый и никто другой.

Бориска без слов подал боярину крепкий кнут.

— Вадим Лексеич, пожалей, – Захар пал на колени, руками оперся о грязную твердь.

— Пожалеть? А ты людишек пожалел? Из схрона своровал, а чем скотину кормить, когда ворог придет? – Вадим развернул кнут со свистом, напугал Захара.

— Так сколь годков никто не напрыгивал на крепость, – заныл вороватый. – Чего ж сену гнить.

— Не разумел, значит? Слов не понимаешь, стало быть, кнута послушаешь, – Норов замахнулся и хлестнул по согнутой спине.

Вои смотрели с одобрением, а вот девки заохали, завыли. Сам Захар зашелся воплем, но Вадима тем не разжалобил. Еще пять крепких ударов и потертый зипун вора развалился надвое, сквозь него проглянула располосованная рубаха и кровавые рубцы.

— Будет с тебя, – Вадим кинул кнут на землю. – Деньгу отдашь Борису, то для воев на заставе. Они за тебя, гаденыш, живота не жалеют, а ты семьи их обносишь. Пшёл вон, и помни, еще хоть раз уворуешь, живым не уйдешь. Разумел?

— Разумел, разумел! – Захар размазал по лицу слезы. – Благодарствуй за науку!

Норов уж и не слушал подлого, повернулся и пошел в дом. Там в дверях наткнулся на Настасью и сжал кулаки. Боярышня стояла столбиком малым, смотрела испуганно и пятилась в сени пока не ткнулась спиной в бревенчатую стену.

Вадим чуял за собой правду, но от взгляда кудрявой заледенел, поникла в душе радость, что явилась за столом в гридне. Будто лишился чего-то боярин, с того и тоской окатило, и злобой:

— Ты чего здесь забыла? – рыкнул. – К себе ступай, не путайся под ногами.

Боярышню как ветром сдуло, а Норову только и осталось, что смотреть на кончик девичьей косы, что кудрявился так потешно.

Вадим пошел в ложницу, скинул рубаху и крикнул воды нести. Умылся наскоро и упал на лавку, хотел взвыть, да по давешней привычке сам себя и унял. Взвалил на себя ношу, стало быть, надобно нести: и руки в крови пачкать, и людей оборонять, и суд вершить.

Вспомнил, как лютым псом бился за то, чтоб получить от князя боярскую грамоту, ухватить землицы, взять под свою руку Порубежное. Как радовался дому новому и ратной сотне, и как тошно стало потом, когда понял – боярская ноша тяжкая, радости от нее с гулькин нос, а бед – воз и телега впридачу.

Через малое время Норов заснул, да сны видел вязкие, муторные, все об тех, кто лёг в сырую землю по его указу, да о других, которые по его воле приняли на себя тяжкую холопью участь.

Поутру вскочил, кликнул Бориску и велел седлать. Утричать не стал, торопился уехать из дома, что виделся клеткой похуже земляной ямы.

На крыльцо вышла провожать боярыня Ульяна, за ее плечом стояла и Настасья: голова опущена, коса гладко смётана. В глаза не глядела, руки в рукавах прятала. Вадим и вовсе озлобился, безо всяких слов взлетел в седло и увел за собой десяток воев на заставу.