Книга Перстенёк с бирюзой, страница 31 – Лариса Шубникова

В гридне увидал писаря своего зловредного да Настю: сидели на лавке, шептались и заходились смехом. К ним не полез, а принялся подслушивать и подглядывать, прислонясь плечом к стене.

— Настасья Петровна, а чего ж не пошла за него? Какого женишка упустила, – дедок утирал слезы смешливые. – Будешь теперь локти кусать.

— Деда, то не я упустила, а тётенька Ульяна погнала, – смеялась Настя. – Она сказывала потом, что сватать взялся по бедности. В долгах, как в шелках, за расчет домишко отдал, а потом и порешил, что у худородной боярышни деньга есть.

— Промахнулся, – дедок наново хохотать принялся. – И что, так и лежал у приступок? Сам подняться не смог? Это ж какой пузатости мужик, чтоб свое же чрево не удержать?

— Во-о-от такой, – Настасья встала и развела руки в стороны. – Дедушка, я в окошко увидала, думала померещилось. Сначала порешила, что шутник какой-то бочку на себя надел и пошел людей потешать.

— Вот ведь ушлый купчина, – дед хохотнул. – Ты, Настасья Петровна, не тревожься, сыщется для тебя жених, да такой, что все позавидуют.

— Мне позавидуют, а его пожалеют. Невелика радость такую жену в дом привести, – кудрявая вздохнула, обернулась и увидала Вадима. Застыла на миг, будто не зная – улыбаться или бежать.

— Замуж-то не рановато? – Норов вошел в гридню, насупился.

— Чего ж рано, боярин? Самый возраст, – дед чихнул. – Вот, правду говорю*.

— И какого тебе жениха надобно? – Вадим спрашивал, злобу в себе душил, сам не зная, с чего вызверился.

— Разве мне выбирать? – Настя подобрала шубейку свою облезлую с лавки и пошла к дверям. – Как тётенька скажет.

— Настасья Петровна, не робей. Ежели тёткин не по нраву придется, я тебя на ладью подсажу. Мимо всякие женихи ходят. Хошь чернявый, хошь борода в косах. Только пальцем укажи, – смеялся писарь.

Вадим и вовсе озлобился, глянул на Никешу и бровь выгнул. Дедок поморгал чуть и голову опустил.

— Спасибо, дедушка, за посул, – Настя кивнула, а потом к боярину обернулась: – Прости, боярин, тебе, должно быть, недосуг, а тут я с пустяшными разговорами, – поклонилась и ушла.

— Никеша, услышу, что девке дурное нашептываешь, в нос суну. Разумел? – прошипел Норов.

— Девка-то поумнее тебя будет, – озлобился писарь. – Соплюха, а понимает, где шутейное, а где сурьезное. Не пугай, пуганый я.

— Перечишь? – Норов унялся, на лавку сел. – Я тебя, Никеша, самого на ладью подсажу. Вот потеха-то. Да и мне отрада. Буду в гридне своей сидеть, и никакой дедок над ухом жужжать не станет. Ради нашего с тобой приятельства, так уж и быть, позволю выбрать к кому тебя подсаживать. К бородатому иль к чернявому?

— Да хоть к кому, лишь подальше от тебя, морда изуверская, – дедок сплюнул и уткнулся в связку берёст.

Норов оперся спиной о бревенчатую стену, прикрыл глаза и…уснул. Снилось ему нелепое: уезжает кудрявая да не одна, а в обнимку с писарем. Смеются оба, пальцем на него, Норова, указывают. Ладья отваливает от мостков, за ней водица речная пенится, а дед Никеша говорит, да тихо так:

— Боярин, обернулся я. На дальней заставе тихо, на ближней – еще тише. Ты просил сразу к тебе идти и обсказывать.

Вадим приоткрыл глаза и увидал возле лавки Бориску Сумятина: сапоги в грязи, брони заляпаны.

— Добро, Борис. Уготовься, в Гольяново вскоре выдвигаться. Чую, полезут в распутицу конные, пограбить захотят. Бориска, ступай в баню со мной, разговор есть.