Книга Перстенёк с бирюзой, страница 55 – Лариса Шубникова

— Так на бабьей половине нету.

— Так сыщи в другой, – сердился. – Надо, чтоб упала и дышать перестала?

— Ты нынче сам не свой, – посетовала боярыня. – Глаша-то точно не твоя?

— Побожиться прикажешь? – Норов бровь изогнул гневно, тем и унял тётку.

— Тебе на слово верю, – тётка все ж смотрела пристально. – Добр ты сверх меры. Ведь виноватая она, себя уронила, а ты тянешь ее, греховодницу.

— Все мы не без греха, – Норов не укорял, говорил просто и без злобы. – Ты Дарью на воровстве поймала, почему не сказала мне?

— Так дела хозяйские, а стало быть, мои. Ты мне дом доверил, я и стараюсь, – Ульяна чуть отступила от боярина.

— Мне-то не ври, – ухмыльнулся. – Властолюбива ты, указывать нравится и самой суд вершить, но тому рад. На своем ты месте. Но про чужие грехи мне не пой. У Глашки ее, у тебя – твои, а у меня собственные.

Ульяна молчала долгонько, глядела в окно на день затухающий, а потом высказала тихо:

— Ты как Настька моя, ей богу, – улыбнулась. – Та тоже всех защищает и всякой пакости оправдание ищет. Иной раз думаю, что напрасно отдала ее отцу Иллариону. Хорошее в головушку впихнул, а про скверное рассказать забыл. Как она жить станет, как справится?

Норов смолчал, помня разговор давешний и упреки свои боярышне.

— Утресь пойду к Гуляевым, все сделаю, – кивнула и ушла, оставила Вадима один на один с непростыми думками.

Долго-то не маялся: в гридню влезли десятники и мастеровые. Зашел долгий разговор про рвы и заборола. Там уж не до мыслей досужих, не до Глашки и прочих грехов.

Ближе к полуночи Норов ушел в ложницу, скинул опояску и уселся на лавке. Смотрел перед собой, раздумывал. Малое врем спустя, услыхал дверной скрип и легкие шаги. Будто подкинуло боярина! Догадался, что Настя близко, только дверь открой.

Бросился в сени и едва не сшиб кудрявую, что шла в темноте, несла в руках канопку пустую.

— Настя, ты чего тут? – говорил, радовался, что дитя малое.

Боярышня глаза распахнула, попятилась боязливо и спиной к стене прислонилась. Держала посудину перед собой, будто от ворога за ней, куцей, пряталась.

Норов злобе родиться не дал:

— Боишься? Напрасно, – досада все ж в голосе зазвенела. – Когда я тебя обижал?

Смотрел на кудрявую и чуял, что разум теряет. Боярышня простоволосая, рубашонка на ней тонкая, глаза бирюзовые в полумраке сияют и испугом, и красой неземной.

— Не боюсь, боярин, – прошептала и голову опустила. – Тётенька велела в другой ложнице спать. Сказывала, ты отдал. Благодарствуй, просторная. Пойду я, поздно уж, – поклониться собралась.

— Постой, не уходи, – взялся за руку тонкую. – Побудь недолго.

— Вадим Алексеич, что ты, – руку тянула из горячих пальцев. – Нехорошо.

— Что нехорошо? – не пускал. – Что я тебе встретился?

— Боярин, отпусти, – трепыхалась. – Увидят, дурное говорить будут.

— Пусть говорят, то ненадолго. После свадьбы умолкнут, кланяться тебе станут, – чуял Норов, что слова говорит не те, но уж поздно: вырвалось, не воротишь.

— Не надо, – голосом дрогнула. – Не надо мне поклонов. Вадим Алексеич, пусти.

В тот миг на бабьей половине дверь скрипнула, послышались девичьи голоса:

— Анька, вот ты клуша. Как исподнее забыла в мыльне? Достанется тебе от боярыни.

— Зинушка, типун тебе на язык! Бежим и соберем все. По темени никто и не заметит.