Книга Перстенёк с бирюзой, страница 80 – Лариса Шубникова

От автора:

Убрус- традиционныый женский головной убор в виде платка из шерсти, льна или шёлка.

Никшни- замолчи.

— Боярышня, куда ж ты? – Зинка поторапливалась за Настей. – Быстроногая, не поспеваю.

— Зинушка, так ты же сама сказала, что боярин вернулся, что тётенька сердится, велит домой бежать! – Настасья прижимала к себе связку берёст, какую всучил ей писарь на берегу.

— Быстро обернулся, – девка утирала пот со лба: день выдался жаркий, да и парило нещадно, гроза собиралась. – Я выбегала с подворья, так он уж у крыльца был. С седла сошел довольный, огляделся и насупился. Я спужалась и тикать!

— Зина, поспеши, вон уж в небе сверкает, вымокнем. – Едва Настя выговорила, так и получила по носу крепенькой дождевой каплей. За ней другая упала на плечо, а уж потом громыхнуло и полилось, будто хляби разверзлись и начался потоп.

Девушки взбирались на пригорок под ливнем, едва видели вперед себя, но хохотали. А как иначе? Дождь-то теплый, весенний. Куда как весело вымокнуть и не озябнуть.

В ворота прошмыгнули под громкий посвист дозорных, что принялись потешаться над неудачливыми, сулились поймать, обсушить да согреть, но горластая Зинка отлаялась, усовестила скоро. Ратные еще посмеялись по-доброму и пропустили обеих в крепость.

По улицам ручьи дождевые: народец попрятался под крылечками и уж оттуда привечал боярышню. Ольга увидала вымокших и к себе поманила, да Настя рукой махнула, мол, недосуг. И, вправду, торопилась.

Знала Настасья, что боярин ей обрадуется, тем и сама отрадилась. А как иначе? Разве можно обидеть того, кто заботится, можно ли отвернуться от того, кто бережет? Ведь добр к ней Норов, так добр, что плакать хочется. Ни в чем не отказал, ничем не обидел, вот разве что свадьбой грозит, но и тут чуяла боярышня – неволить не станет.

Седмицу, что не было боярина в Порубежном, Настя хлопотала: на реке помогала писарю, радовалась, что появилось дело, какое нравится. Вздохнула легче, зарумянилась, оправилась. Тётке Ульяне подмогой была, но с ней надолго не оставалась; та смотрела пристально, будто ждала чего от Насти, а промеж всего улыбку прятала, потешалась. Да и сама боярышня развеселилась, улыбаться начала, словно тяжкий груз с плеч скинула.

Одно только печалило и тоски добавляло – перстенёк с бирюзой, что отдала Алексею, получила назад, потом едва не потеряла в тесном закутке. В том, где опозорила себя перед Норовым и чуть не задохнулась. Глядела Настасья время от времени на тощее колечко свое, разумея, что планида* ее кривенькая, извилистая. Воля уж близко была, да с отцом Илларионом, да при церкви, а вот оно как получилось, вот как вышло. Но и радовалась боярышня тому, что уберег ее бог от дурного человека – лживого, хитрого. А если с другого боку глянуть, то сберёг Норов: если б не он, еще неизвестно, где была бы она, глупая и доверчивая.

А вот нынче бежала Настасья к хоромам боярским без тоски, без печали всякой. Бояться Вадима уж перестала, а промеж того и иное что-то содеялось, а что – Настя и сама не разумела. Одному только удивлялась, почему колечки дарёные Норовым за пояском носит и всякий раз улыбается, когда достает их ввечеру и любуется рунами на темном серебре.

— Настасья Петровна! – Зинка, что бежала позади, подала голос. – Я к Любавиным! Боярыня Ульяна просила зайти и забрать ниток сторгованных! Я мигом!