Книга Леди-чертовка, страница 139 – Лиза Клейпас

— Вот и отлично. В любом случае я намеревался по большей части говорить сам. Перейду сразу к делу: разрешаю тебе жениться на моей дочери и даю вам свое благословение. Несомненно, ты сейчас заметишь, что вовсе об этом не просил, и это побудит меня поинтересоваться почему. Тогда ты расскажешь пару историй о своем постыдном прошлом, предашься унылому самобичеванию и заключишь тем, что из тебя не выйдет ни порядочного мужа, ни отца. – И, глотнув кофе, герцог закончил: – Но на меня это не произведет ни малейшего впечатления.

— Вот как? – удивился Уэст.

— Я в своей жизни такое творил, что ты и представить себе не можешь. Нет, делиться своими тайнами, чтобы успокоить твою совесть, не стану, не жди, но могу тебя уверить: и самую запятнанную репутацию можно отчистить, и самые рьяные светские сплетники в конце концов устанут обсуждать старую историю и переключатся на что-нибудь новенькое.

— Не это меня сильнее всего беспокоит. – Уэст долго молчал, рассеянно водил большим пальцем взад-вперед по тупой стороне ножа, но наконец заставил себя продолжить: – Я всегда буду настороже. Всегда буду ждать, когда мои внутренние демоны сорвутся с цепи и затащат тех, кого я люблю, в один из кругов ада.

— Внутренние демоны есть почти у каждого, – негромко заметил Кингстон. – Видит бог, есть и у меня, и у моих друзей – благородных, морально безупречных.

— И как вы от них избавляетесь?

— От них не надо избавляться, ими надо управлять.

— А если я не смогу?

— Рейвенел, хватит ходить вокруг да около. Ты далек от совершенства – с этим мы оба согласны. Но я видел и слышал достаточно, чтобы убедиться: ты станешь для моей дочери таким спутником жизни, какого она хочет и какой ей нужен. С Генри они жили как какие-то чертовы греческие боги в храме на вершине Олимпа, дышали разреженным воздухом. А ты не станешь отгораживать ее от мира. Ты станешь именно таким отцом, который нужен мальчишкам. Подготовишь их к жизни в меняющемся мире, научишь уважать людей, живущих своим трудом, и им сочувствовать. – Его пристальный взгляд встретился со взглядом Уэста. – Понимаю тебя, сам бывал в твоей шкуре. Ты боишься, – но ведь ты не трус. Так хватит убегать. Взгляни в лицо своему страху. Иди к моей дочери, поговори с ней откровенно. И если вы вдвоем не сможете прийти к какому-то решению – что ж, тогда я поверю, что ты ее не заслуживаешь.

Тут послышался деликатный стук в дверь.

— Войдите, – разрешил герцог, а когда повернул голову, на висках у него блеснули серебряные пряди.

Лакей вошел и, кивнув в сторону окна, произнес:

— Ваша светлость!

Герцог подошел к окну и выглянул на улицу.

— Ага! Как раз вовремя. Проводи сюда! – приказал он лакею.

— Да, ваша светлость.

Уэст, погруженный в свои мысли, почти не обратил внимания на этот короткий диалог. Нравоучений он в жизни выслушал больше, чем достаточно, и иные из них оставили в душе незаживающие раны, но ни один человек ни разу не говорил с ним так, как сейчас: честно, прямо, открыто, немного «сверху вниз» (что странным образом подбадривало и придавало уверенности), по-отцовски. Даже предположение о его малодушии не так уж задело Уэста: он действительно боится, какой смысл отрицать? Боится… очень, очень многого.

Впрочем, теперь список стал немного короче: из него вычеркнуто бритье. Это что-то да значит, верно?