Книга Вера, страница 70 – Алиса Клима

— Может, три дня без пайки? – спросил Грязлов, и глаза его блеснули.

Ларионов нахмурился, вспоминая ее тощую фигуру и понимая, что все они голодали неделями и месяцами на этапе. На этапирование отводилось шестьдесят пять дней, в течение которых искушение и алкание – все было исполнено в срок^[12].

— Отставить. Просто за ней надо приглядывать. Я сам этим займусь, – добавил он, не желая почему-то подпускать к Александровой Грязлова, показавшего уже свою жестокость.

Инесса Павловна слышала их разговор и решила вмешаться. Она вместе с Ириной шла по этапу и боялась за нее. Несмотря на худобу, Ирина не болела, но Инесса Павловна переживала за ее душевное состояние. Она знала, что Ирина была отправлена по этапу из Бутырки, где провела больше месяца, ожидая приговора и этапа. Попав в один вагон с Инессой Павловной, они больше не расставались до самого лагпункта. Инесса Павловна видела искомую силу в Александровой, но дух ее был надломлен; она была закрыта и напряжена и словно заключена в горе, о котором не могла рассказать. Но Инесса Павловна понимала, что это было связано с арестами и смертями близких и родных, как у всех в десятках поездов, уходивших на восток регулярно.

— Простите, гражданин майор, – обратилась она к Ларионову, – Александрова нуждается в помощи. Она давно не ела…

— Отставить разговоры! – рявкнул Грязлов. – Тут не курорт!

Ларионов бросил на Биссер мрачный взгляд.

— Александрова здесь по определенным причинам, – сказал он спокойно, – как и все вы (он чуть было не сказал – мы). Она будет получать положенный рацион, как все. И в зависимости от производительности.

Инесса Павловна смотрела на Ларионова спокойно, словно изучая его лицо.

«Что за черт! – подумал Ларионов. – Прислали опять бог знает кого, со своим мнением, со своими оценками, взглядами». Он больше всего не хотел иметь дело с осужденными по пятьдесят восьмой. Уголовники были прозрачны, их истории, как правило, ясны, и взаимоотношения с ними строились просто. С контрой все было для Ларионова запутанно. Он не мог, сколько ни старался, воспринимать их как преступников. Если поначалу, как только был определен начальником лагпункта, он еще относился к ним с презрением и осуждением, то по прошествии трех лет Ларионов, живя с ними бок о бок, видел в них обычных людей, с которыми «на большой земле» он играл в карты, пил, жил и дружил.

Он перестал читать их дела, потому что в них всегда было написано одно и то же. Ему казалось иногда, что кто-то в НКВД сидит и переписывает тексты из дела в дело, меняя лишь адреса и имена. От этого ему и было так гадко. Поэтому Ларионов предпочитал держаться от политзаключенных подальше, чтобы не позволять себе испытывать к ним еще бо́льшие жалость и симпатию. Но в то же время он не хотел допускать жестокости, которую проявлял к «предателям» Грязлов. На зоне было установлено негласное правило для всех сотрудников охраны и персонала, а также для уголовников – не разрешалось «вступать в насильственные отношения личного характера и получать доступ через принуждение к личным вещам и рационам осужденных по пятьдесят восьмой статье УК РСФСР».

Когда однажды большое начальство из Москвы поинтересовалось, почему Ларионов так выделил этих граждан, намекая на протекцию, что было очень опасно для жизни самого Ларионова, он со свойственной ему иронией объяснил, что такие граждане – проще «контра» – «должны быть всячески отгорожены от прочих советских граждан, во избежание распространения контрреволюционных настроений среди контингента». Эта формулировка очень понравилась представителям ГУЛАГа. Они даже взяли такой подход на заметку и подчеркнули, что «не распространять гнилое семя врагов народа» соответствовало идее классовой борьбы и было очень партийно. Он научился с годами казенным формулировкам, которые до́лжно было излагать и которые хотели слышать наверху.