Книга Отречение, страница 101 – Алиса Клима

Ларионов едва сдерживал улыбку. Он чувствовал, что все происходящее напоминало театр абсурда. Туманов готовил его так, как готовят невесту к первой брачной ночи или теленка к закланию. Вся церемонность этой процедуры казалась ему нелепой и даже отвратительной, учитывая, как бесцеремонно обращались с людьми, за которых он отвечал в лагпункте. «Все это бутафория, – пронеслось в голове Ларионова. – Через несколько минут меня могут уже вести в подвалы и подвергать пыткам. И зачем эти коньяк, и шоколад, и церемонность? Все это – двойные стандарты. Вот оно! – Ларионов встрепенулся. – Вот в чем все дело. Нет одного стандарта, все время действуют условия: тут один стандарт применить, тут другой. И все об этом знают, и все с этим живут. И я живу с этим. Вот почему я всегда буду противен ей… и себе тоже».

Ларионов покручивал бокал на столе, чувствуя, что им больше нечего обсуждать с Тумановым. Туманов ждал прошествия этих пятнадцати минут, и все, о чем бы сейчас они ни говорили, было бы фальшивым и надуманным. Так зачем тогда вообще говорить? Лучше ждать заклания, размышляя о том, что́ в последние минуты перед входом в вольер с рептилией принесет радость. И Ларионов думал о Вере.

Он решил, что, если ему суждено будет вернуться в лагпункт, он повезет Веру кататься верхом до кряжа, покажет ей красоту сибирской земли, которой она не могла еще видеть, запертая на зоне, и что они непременно поставят с заключенными пьесу. Но какую? Ларионов выпил и прищурился, с интересом и лукавством глядя на угрюмого и застывшего Туманова.

— А скажи-ка мне, друг сердечный, – начал Ларионов, – ты любишь театр?

Туманов не сразу понял, о чем Ларионов ведет речь.

— Театр? – переспросил он, быстро мигая.

— Да. Ты бы какую пьесу хотел посмотреть, будь у тебя возможность?

Туманов устало выдохнул и приземлился на стул, обтирая лоб платком.

— Я? – усмехнулся он, понимая нелепость и досадность их общего положения. – Не отказался бы от «Ревизора».

— Она мне кажется вполне уместной, – улыбнулся Ларионов, и внезапно и Ларионов, и Туманов беззвучно засмеялись и выпили вместе. – Или «Голый король». Тоже занятная была бы постановка.

Туманов махнул рукой, и вскоре Ларионов поднялся, взял свои вещи и направился к Берии. Ларионов не чувствовал страха за себя, но чем больше он обдумывал всю абсурдность происходящего, тем пуще был уверен, что должен уцелеть, чтобы оказать помощь тем, кто зависел от него. Ларионову претила мысль о том, что Грязлов или подобный ему может прийти и просто погубить людей. В успехе встречи с Берией была и его личная заинтересованность, чего Ларионов от себя и не скрывал. Он более всего мечтал снова увидеть Веру.

* * *

Ларионов постучал в дверь кабинета Берии и следом открыл ее.

— Здравия желаю. Старший майор Ларионов по вашему приказанию прибыл, – отрапортовал он энергично, но спокойно. – Разрешите войти?

Берия сидел за столом и какое-то время не отрывался от бумаг. Окна в кабинете были зашторены, и было довольно темно. На просторном рабочем столе стояла архетипичная лампа с зеленым абажуром, от которой шел желтый свет, а на стене за спиной висели портреты Ленина, Сталина и Феликса Эдмундовича ^[16].

Берия был человеком невысокого роста, с бесформенной фигурой, одетым в мешковатую, словно снятую с чужого плеча, одежду; на вид лет пятидесяти ^[17]. Он вскинул голову, и из-за культовых пенсне на Ларионова посмотрела пара темных, маслянистых, юрких и умных глаз. Он немного напомнил Ларионову крота с манерами шустрого пушного зверька.