Книга Отречение, страница 112 – Алиса Клима

Как понял Ларионов, Сталин уже был не один. «Вторая партия в шахматы с гроссмейстером…» – подумал он и сразу, не входя в дом, почувствовал утомление от еще не начавшегося вечера.

Алина Аркадьевна и Кира, после того как опечатали их квартиру на Сретенском бульваре, переехали к давней подруге Алины Аркадьевны, актрисе театра Вахтангова, Ясюнинской Ксении Ивановне. Она не смогла остаться безразличной к трагедии Александровых. Переехали они вместе со вдовой Алеши и ее маленьким сыном Николенькой, а также Степанидой, которая была одна во всем мире, как она любила причитать, когда ее журили за обжорство. И Ясюнинская без всяких вопросов выделила им одну комнату, где они ютились, но были счастливы иметь угол. Конечно, они ждали дальнейших посадок, но по неизвестным причинам до нынешнего момента в их дверь ночью не постучали.

Ясюнинская была добра, но вела себя сдержанно и строго. Женщина с хрупкими, правильными чертами бледного узкого лица, тонким благородным носом, прозрачными глазами с немного опущенными уголками и нависающими веками, отчего ее взгляд казался особенно волевым и сильным, она странным образом походила внешне на Киру.

Кира устроилась на работу в музыкальную школу после окончания института Гнесиных и иногда помогала матери с частными уроками, мечтая перейти на работу в академию, новое здание которой начали строить в 1937 году.

Кира была потрясена переменами в жизни семьи, но приняла все с достоинством и спокойствием. Первое время ее искренне огорчала неосмотрительность Веры, которая осмелилась пойти на Лубянку узнавать об отце и Алеше, как и огорчали неосмотрительность и импульсивность самого Алеши. Она не осуждала их, но все же сказала матери, что трагедий в семье могло не случиться, если бы Алеша и Вера были более благоразумными и осторожными людьми.

Алина Аркадьевна только плакала и не могла воспринимать ничего из того, что говорила Кира. Ее спасала работа, которой она не лишилась. Теперь она, правда, не пела на большой сцене, но продолжала преподавать и давать частные уроки, пока Ясюнинская находилась в театре.

Вера писала матери письма, где просила ничего ей не отправлять, ссылалась на приличные условия и хорошее питание в лагере. Она боялась, что Алина Аркадьевна, Кира и семья Алеши сами недоедали и жили в лишениях. Поэтому Вера беззастенчиво лгала в письмах, писала о прибавленных килограммах, рассказывала про разнообразные рационы и вообще милую жизнь в «этом красивом уголке Сибири», подписывая все письма «Ваша любящая и преданная дочь Ирина».

Губина качала головой от восхищения мастерством некоторых зэков описывать лагерную жизнь, зачитывая, как начальник третьего отдела лагерного пункта, их письма перед отправкой. При этом в них присутствовало мало правды. Но Губиной казалось, что то, что они писали, и есть правда. Иначе как можно было так красочно и правдоподобно все изображать.

Алина Аркадьевна верила письмам Веры, а Ясюнинская сказала обращаться к Вере в ответных письмах «Ирина», потому что считала, что Вера не могла просто дурить и подписываться чужим именем. Несколько раз она ходила и отправляла небольшие посылки, понимая, что Вера лгала, но Алине Аркадьевне ничего не говорила, чтобы не расстраивать ее.

К весне тридцать восьмого года Алина Аркадьевна и вся семья Александровых привыкли уже к тому, что Дмитрия Анатольевича и Алеши больше нет, а Вера отбывает срок в лагере. И как бы ни огорчала Алину Аркадьевну неминуемость забвения усопших, быт стал налаживаться, а жизнь находить новые формы, как это обыкновенно случается с ходом времени, вопреки даже воле и желанию самих людей.