Книга Отречение, страница 95 – Алиса Клима

Ларионов внезапно ощутил приток любви к своей земле, смешанной с необъяснимой жалостью. Он подумал, что любовь как явление души человека не могла существовать без печали, даже пусть лишь мерцающей фоном в глубине. Смог бы он познать когда-нибудь абсолютную радость без неосознанной, но всегда мерцающей грусти? Возможно, это состояние было недосягаемо. Впрочем, и чувство абсолютного горя человеку также было недоступно.

Вчерашнее его наслаждение уединением исчезло, а вместо него проступило одиночество. Он представил размытые силуэты своего детства, и как могло бы оно проходить в каком-нибудь московском особняке. Он не мог вспомнить той жизни, но представлял ее по прочитанным книгам; не мог представить быта своих кровных родителей, но вспоминал настроение, которое у него возникало от воображаемой атмосферы при чтении русской литературы. Он так же мог представить себе жизнь среди древних пирамид Египта, и как он в тунике бродит по огромным залам каменных дворцов. И то и другое было лишь плодом его воображения и субъективных фантазий, возникающих у человека, никогда не видевшего того, о чем читает.

То была лишь искусственная конструкция, которая не имела никакой связи с теми образами, которые он ясно мог восстановить в любой момент своей жизни: его детство в деревне, войну, походы с армией и лагпункт в Сибири. Попытки воссоздать возможные картины и ситуации прошлого в родной семье оканчивались восстановлением впечатлений, полученных из книжных образов. Это было почти так же странно, как если бы человек пытался вообразить будущее так, как оно бы выглядело на самом деле, с точностью сбывшись.

Увидав слева от дороги спуск к речке, Ларионов свернул к ней напиться. Берег зарос кизляком и багульником. Мальки и головастики бросились врассыпную; водомерки, как бегуны на коньках, предусмотрительно скользнули в сторону. Ларионов зачерпнул песок, и он стекал с его ладони в прозрачную воду.

Водоросли, словно волосы молодых девок, стелились вдоль дна по течению, слаженно качаясь из стороны в сторону. Когда-то он плескался голышом в Пекше с мальчишками, пугая купальщиц.

Несмотря на крепкие и теплые воспоминания о своем детстве в Ларионово и благодарность тому времени, та часть его жизни казалась теперь невероятно далекой, словно случившейся не с ним. Он больше не чувствовал зависимости от той жизни и связи с тем временем, словно жизнь, которой он жил теперь, была настоящей, а то время стало уже вымыслом. И хоть в этом открытии просматривалась грусть, Ларионов был рад, что ему нравилась его настоящая жизнь. Ему стало немного стыдно оттого, что любовь его к земле, которую он ощутил, была сродни благодарности ей, но лишь благодарности. Тяги больше не было вовсе. Он осознал, что сердце его стремилось к Сибири. И он знал определенно, что его привязанность к Сибири возникла именно из-за того, что он обретал там осмысленность своего существования.

Бредя по дороге вокруг Болдино к станции, он с невольной улыбкой вспоминал всю их жизнь в лагпункте – как сложно ему было понять свое отношение к заключенным, и как он увидел свет, когда признался себе в том, какое у него действительно к ним отношение; как люди в лагпункте захотели строить клуб, чтобы жить полной жизнью, и как потом поднимали они библиотеку; как страстно и радостно Вера читала ему сочинения зэков; как блестели глаза людей, когда им дали возможность соприкоснуться с мудростью и красотой. Ларионов долго не мог смириться с тем, что вынужден жить и работать на зоне, тогда как кто-то где-то там совершал геройские поступки и служил во благо Родине. Теперь же он знал, что они все вместе каждый день совершали подвиги на этом крошечном клочке земли, обнесенном колючей проволокой. Они совершали главный подвиг: старались остаться людьми, преодолевая страхи, соблазны, физические лишения, стыд и унижения, помогая человеку рядом справиться с тем же. Не расчеловечиться – вот главный подвиг каждого в смуте жестоких времен.