Онлайн книга «Благовест»
|
«Какой же я тупой, – подумал Ларионов. – И какой неистовый Шекспир…» Титания выступала без маски и в момент монолога заплакала. Анна Ивановна вспоминала семью и родные края: она была навсегда разлучена со всем, что было дорого сердцу; не видела всходов клевера и рапса весной, стад овец, которых пасли на холмах Азербайджана, виноградных лоз во дворике родительского особняка; где-то далеко были ее дети и внуки. Их теперешние лица были ей неведомы, а прежние почти стерлись из памяти, занесенной большими снегами Сибири… Будто душа ее переговаривалась с тысячами соратников, которые по-разному, но об одном писали хроники ГУЛАГа: Хоть в метелях душа разметалась, Все отпето в мертвом снегу, Хоть и мало святынь осталось — Я последнюю берегу[59]. В зале послышались всхлипывания. Ларионов чувствовал напряжение и в то же время красоту всей этой простой искренности его людей. Оберон Ты можешь все исправить. Что за польза Титании бороться с Обероном? Ведь я же только мальчика прошу Себе в пажи. Титания Не мучь напрасно сердце. За царство фей я не отдам ребенка… — В шею его! – выкрикнул кто-то из зала. Губина промокнула слезы. Она знала, что ни за какое царствие невозможно было отдать ребенка… Пьеса шла на полном ходу, и уже разворачивалось на сцене третье действие. Пак Моя царица в чудище влюбилась. Вблизи священной кущи, где она Покоилась в глухом забвеньи сна, Гурьба шутов, простых мастеровых, Кормящихся трудами рук своих, Разучивала пьесу, вожделея Сыграть ее на свадьбе у Тезея. Наипервейший дурень их отряда, Игравший роль Пирама, там, где надо, Покинул сцену и вошел в кусты. Я тотчас же, под кровом темноты, Снабдил его ослиной головой. «Каким же ослом был все-таки я, – усмехнулся Ларионов. – Все в этой пьесе пронизано борьбой заблуждений… И все кажется не таким, как есть…» За арьерсценой в это время происходило параллельное действо. Вера с Клавкой договорились, что Вера помчит в конюшню в третьем акте, и если не будет успевать к своему выходу, Клавке придется подменить ее на мизансцене Елены и Гермии. Для этой подстраховки и были придуманы одинаковые костюмы и маски. На репетициях Клавке приходилось внимательно следить за жестами и органикой Веры, чтобы попадать в ее манеру и темп. Ночами она репетировала текст и училась мимикрировать под Веру. Девушки решили, что часть монолога Клавка может произносить из-за кулис, словно идя по лесу, а под конец уже показаться, чтобы, словами Клавки, не «спалиться». Клавке не только приходилось вживаться в роль Елены, но и вживаться в образ Веры. Хронометраж репетировали отдельно, чтобы сверяться по времени. Часы для Веры были одолжены у Паздеева. После слов Елены: «Ждала ли я такое оскорбленье? Чем заслужила я твое глумленье?..» – Вера должна была мчать в конюшню и проводить там обыск. У черного входа внизу левого крыла закулисья она спрятала маску за кучей старой мебели, завязала подол туники и накинула ватник, чтобы в случае столкновения с охрой притвориться выполняющей работу по зоне. Незаметно выскочила, пользуясь сумбуром и волнением актеров, и понеслась перебежками к конюшне, чтобы остаться незамеченной охрой и часовыми на вышках. В конюшне никого не было: только лошадки фырчали, перетаптывались и жевали сено, да изредка блеяла коза Зина, оставшаяся в лагпункте навсегда. В денниках стояло шесть лошадей: за прошлую зиму пали две. В дальнем от входа конце находился чердак со вторым светом, сколоченный из редко посаженного горбыля и досок, чтобы сено проветривалось. |